Архив электронного журнала «Суфий»

Джеффри Ротшильд. В саду любви.

Posted by nimatullahi на 17 июня, 2001

История Биби Хайати и Нур Али Шаха

Любовь – это огонь, который, настигая,
не оставляет ничего, кроме Возлюбленной.
Руми, Маснави.

Часть 1.

Аллаху акбар! Ашхадо ан ла иллаха илла’ллах!
Сидя на молитвенном коврике и перебирая четки, мулла услышал, как призыв к молитве многократно отозвался в улицах, отраженный от крыш домов, призывая людей в мечеть.

Уши его внимали призыву, и головой он воспринимал его, но сердце его не откликалось.
Не то чтобы он усомнился в своей религии, – отнюдь нет. Долгие годы он совершенствовался в традиционных науках и изучал эзотерическую философию. Но этого было недостаточно. Сердем он ощущал, что вся его ученость не приближала его к Богу. Разумеется, он соблюдал религиозный закон, в тонкостях изучив его благодаря исполнению обязанностей муллы. И однако, он по-прежнему оставался отделенным от Единого. А он жаждал в своем сердце вкусить Единства – вместо того, чтобы говорить о нем или изучать его.

– Ты еще здесь, Мохаммад Хусейн? Отчего не идешь в мечеть?
Отвлеченный от своих размышлений, мулла открыл глаза. То была его сестра, Хайати. Ему вдруг захотелось рассказать ей о том внутреннем разладе, который он ощутил, но он знал, что она не поймет его. У нее было отзывчивое сердце, но к духовности она интереса не проявляла. Как ей было понять его переживания!
– Да-да, мне пора. Я, должно быть, задумался о своем.

* * *
Отвлекаться на что-либо от ежедневных молитв – это было так несвойственно Мохаммаду Хусейну, что Хайати было трудно вновь вернуться к домашним заботам. Религия для ее брата была его жизнью. По крайней мере, так ей всегда представлялось. Всего себя он посвятил мечети и религиозному закону. Она никогда не могла понять этого. Для нее Бог обретался в сердце – если это случалось, а не во внешних религиозных отправлениях. Один следует религиозному закону, поскольку таково установление Божие. Другой – потому что взыскует Господа. Она не представляла себе в точности, как это происходит, но что-то подсказывало ей, что это – нечто большее, чем обычные религиозные отправления. Она стеснялась делиться этим со своим братом, думая, что он не поймет ее и не приемлет подобного. Сейчас же она была удивлена, вдруг ощутив, что он как-то изменился за последние месяцы, – вот, даже опоздал в мечеть. Но что это была за перемена, она понятия не имела.

* * *
Мохаммад Хусейн исполнил свои обязанности в мечети без сучка без задоринки – точно так же, как он это делал много-много раз до этого. Возвращаясь домой по улочкам Кермана, он вдруг обнаружил, что, сам не зная почему, идет в сторону базара. Без всякой цели он прошелся по рядам, там пощупав отрез материи, здесь – тронув безделушку, пока, наконец, ощутив жажду, не остановился у чайханы.
Войдя, он устроился за чаем в дальнем уголке, и мысли его улетели к дням его молодости в Баме, где родился и он, и его сестра. Жизнь тогда была гораздо проще.

Так он сидел, попивая чай и погрузившись в свои воспоминания, пока его не отвлекли трое незнакомцев, устроившихся по соседству с ним. Один из них был особенно оживлен и говорил с особым подъемом. Заинтересованный, Мохаммад Хусейн чуть подался вперед, прислушиваясь к их разговору. Это помогло ему выделить из множества голосов и шумов чайханы единственный голос:

– …Что вы говорите! Не может быть! Трудно поверить, что столь многие увлечены подобной глупостью. И вы хотите нас уверить, что все они воспринимают этих свихнувшихся суфиев всерьез?
Голос принадлежал одному из сидящих, дородному торговцу средних лет с бугристым лицом. Первый в ответ утвердительно затряс головой.

– Говорю вам, что нисколько не преувеличиваю. Этот Нур Али Шах и его товарищ Моштак – так их называют их последователи – имеют огромное влияние среди людей Механа. Когда они проводят свое еженедельное собрание по четвергам, тысяча с лишком человек, молодых и старых, богатых и бедных, людей знатных и людей без роду и племени стекается подобно паломникам к их ханаке. Приходят даже из Кермана. И с каждой неделей их становится всё больше и больше. Я видел это своими собственными глазами.
– Невероятно!
Заговорил третий:
– А мне доводилось слышать, что эти суфии имеют дерзость верить в то, что они могут стать едиными с Господом. Как пресловутый Байазид, который, как говорят, воскликнул: “Хвала Мне! Под Моим одеянием – ничего, кроме Аллаха!” Или Халладж, который, как передают, притязал на то, что он есть Истина. Говорю вам, это открытое богохульство. Они сбивают людей с толку своими толками о “пути”. Словно им недостаточно религиозного закона! Это ересь, вот что я вам скажу!

Мохаммад Хусейн слушал этот разговор, навострив уши. Невзирая на осуждающий тон говорящих, его сердце совершенно необъяснимым образом откликнулось тому, что он услышал о суфиях. Но ведь он был мулла, и возникало затруднение: надо было надлежаще отнестись ко всему этому. Он еще не знал, что у сердца свой выбор, не имеющий ничего общего с “надлежащим”.

За несколько недель Нур Али Шах взволновал сердца людей Механа. Когда Масум Али Шах, его наставник, в 1775 году приехал в Иран из Индии по велению своего мастера, суфизм в Иране уже в течение сотен лет находился в упадке. Кучка дервишей из ордена нурбахши в Мешхеде и небольшая группа дервишей дахаби в Ширазе – вот и всё, что осталось от суфизма. Но Масум изменил всё это. Где бы он ни появлялся со своими сподвижниками – везде люди безотчетно тянулись к суфийскому пути. В свою очередь Нур Али Шах продолжил начинания Масума, пробуждая людские сердца.
Сначала он оказался с Масумом в Исфахане – после их изгнания из Шираза Карим Хан Зандом, тогдашним правителем Ирана, которого настроили против них, объявив Масума колдуном-исхитителем сердец, посягающим на трон, – обвинение, которое, мягко говоря, было полуправдой. В Исфахане на них обрушился гнев Али Морад Хана, родственника Карим Хана, который также стремился к власти и давно точил зуб на дервишей. Действуя по его приказу, в Исфахане стражники силой ворвались к ним, разграбили дома и грубо изгнали их из города. Вскоре после этого Масум оказался предоставленным самому себе.

И теперь в Механе, куда они пришли с Моштаком, движимые любовью к Шаху Ниматулле, чтобы отдать дань уважения его могиле, начались разного рода затруднения. Столь велика была притягательность, которую они излучали, что о них везде заговорили, хотя они и не помышляли ни о какой славе или известности. День ото дня все больше искателей стекалось к Нур Али Шаху и Моштаку. Многие из них, получив посвящение, вступили на путь – искренне, а не просто из праздного любопытства. Те, кто приходил к ним трезвыми, уходили упоённые. В конце концов вокруг них собралось так много людей, что в Механе началось всеобщее брожение умов, и они решили вновь отправиться в Керман. Они подвигались к Керману медленно, – упоённые, поклоняющиеся возлияниям. Но и здесь, конечно же, стал ощущаться гул – гул океана их упоённости, притягивающий влюбленных и раздражающий духовенство.

* * *
О том, что Нур Али Шах в Кермане, Мохаммад Хусейн узнал тотчас же – новости такого рода среди мулл разносились мгновенно. Прослышав об этом, он решил отыскать этого суфийского наставника, как его называли, и выяснить для себя, кто же тот на самом деле. Разумеется, это было непросто. Он ведь не мог допустить, чтобы его увидели другие муллы, которые выказывали презрение к суфиям – иззависти, и страшась той сильной привязанности, которую те снискали в народе. Он решил заняться поисками после молитвы.

В мечети он выбрал уголок, где, как он надеялся, его никто не потревожит. Ему хотелось побыть в одиночестве. Вокруг него никого не было, однако спустя короткое время неподалеку от себя он заметил высокого и стройного человека. Необычным был ситар, видневшийся у него за плечом. Одежда его была потрепанной и в заплатках, но от него исходил некий внутренний свет, что и привлекло внимание Мохаммада Хусейна.

– Отчего вы смотрите на меня? Разве вы пришли сюда не для встречи с Единым? Следует более осмотрительно распоряжаться своим вниманием.
Мохаммад Хусейн был столь поражен его словами, что и не нашелся сразу, что ответить. Он мог бы и возмутиться такой бесцеремонностью, однако, как ни странно, не ощутил ни малейшей обиды. Вместо этого он испытал жгучий стыд.
– Простите меня. У меня и в мыслях не было обидеть вас.
– Тот, кто на самом деле никто, – ничего не имеет; откуда бы взяться обидчивости?
– Это всё потому, что я что-то почувствовал в вас… Возможно, мое внимание не так уж и заблуждалось…
Незнакомец, казалось, проигнорировал его. Он почувствовал, что тот готов ускользнуть, и хотел отсрочить его уход.
– Подождите. Скажите, как вас зовут? Я никогда не видел вас здесь.
Незнакомец медлил с ответом, и Мохаммад Хусейн испугался, что тот так и уйдет, ничего не ответив. Наконец он произнес:
– Меня называют Моштак.

Так это был небезызвестный Моштак, о котором он столько всего наслушался! (“Моштак” по-арабски означает “пылкий”) К кому же, интересно, был пылок этот странный музыкант?
– У вас забавное имя. К кому же вы столь пылки?
– К лику Друга. Мое сердце отдано Ему, а любовь к Возлюбленному не оставляет места для иного.
– Как же становятся такими влюбленными?
– Любовное чувство не выбирают – избирает сама любовь. Избраны те, которые любимы. И никому не известны они, кроме Бога.

Мохаммад Хусейн понятия не имел, с чего это вдруг на него напала охота расспрашивать незнакомца. Может быть, он ощутил человека знания за обликом странствующего музыканта? Пока он не разобрался в этом. Что-то в этом человеке и в его ответах интриговало его. Он никогда не встречался с подобными людьми.
– Как вам удалось столько узнать об этих материях?
– Мне? Я всего лишь невежественный музыкант. Вот всё, что я знаю, – и Моштак коснулся рукой ситара, висящего у него за спиной.
– Если вы действительно хотите соприкоснуться с этим, то есть человек, с которым вам следует свидеться. Он сможет ответить на все ваши вопросы. Я провожу вас, если пожелаете.
Не раздумывая, Мохаммад Хусейн поднялся на ноги столь проворно, что и сам удивился. Оглянувшись, он увидел, что Моштак улыбается. Затем он тоже встал, и они вышли вместе.

* * *
Ритм ударов отдавался по всей комнате. Их интенсивность медленно нарастала. Сидя в общем кругу со скрещенными ногами и закрыв глаза, все как один повторяли зикр. Многие раскачивались, хлопали в ладоши в такт ударам дафа. Другие, казалось, застыли в неподвижности, низко склонив головы, однако внутренне их увлекали волны упоённости. Несколько человек даже поднялись и танцевали, не замечая ничего вокруг, словно их увлекал некий невообразимый океан.
Собрание возглавлял мастер, Нур Али Шах. Он был одет в темную накидку, и пряди его черных как смоль волос отблескивали в свете свечей. Когда пение достигло предельной напряженности, он поднял руку и прекратил зикр.
– Нет силы и власти, кроме как от Бога! – возгласил он. Мгновенно стало тихо. Благословив собрание, он встал, отодвинул занавеску и удалился в небольшую комнатку. Там он снял свое одеяние и уселся на коврик из бараньей шкуры. Не прошло и нескольких минут, как в дверь негромко постучали.
– Входите.
Отодвинув занавеску, Моштак шагнул внутрь, Мохаммад Хусейн – за ним. Он встал у двери, склонив голову. Мохаммад Хусейн взглянул на человека, сидящего на коврике. Никогда не доводилось ему видеть такое прекрасное лицо.
– Ну вот ты наконец и вернулся, Моштак. Заходи же.
Моштак чуть прошел вперед, но не сел.
– Кого это ты привел? Пожалуйста, присаживайтесь.
Они оба сели. Нур Али Шах пристально взглянул в глаза Мохаммада Хусейна. Тот попытался отвести взгляд, но ощутил, как что-то мешает ему сделать это.
– Моштак, твой друг выглядит так, словно он жаждет меня. Я бы предложил ему немного вина, но вижу, что он весьма благочестивый, верующий человек. Не лучше ли предложить ему чаю?
И Нур Али Шах засмеялся. Моштак присоединился к нему, и они оба покатились со смеху. Мохаммад Хусейн растерялся. Он понимал, что Нур Али Шах шутит, но не знал, что же тот имеет в виду. Он хотел было попросить объяснений, но потом решил дойти своим умом. Если этот Нур Али Шах хотел, упомянув о вине, проверить его и посмотреть, как он вывернется, так что ж… Он попросту промолчит. И тем не менее в наступившем молчании он ощутил, что не в силах совладать с собой.
– Ваш друг беседовал со мной о Любви и Единстве. Вы же – о вине и опьяненности…
– А вы уверены, что между ними есть разница? Именно от вина Любви становятся упоёнными океаном Единства. Вы – человек знающий и ученый. Отчего тогда вы здесь? Что дала вам вся ваша ученость, ваша логичность и трезвость?
– Действительно ли вы отошли от веры как от некоего притязания?
– В мире безумства у сердца нет религии. Какой логикой поверите вы мою веру? Для меня храм огнепоклонников, церковь или мечеть – одно.
– Но вы навлекаете на себя гнев людей подобными речами.

Оба они прекрасно знали, кого он имел в виду, говоря о “людях”.
– Люди уязвляют меня, а для меня это – целебное снадобье. А почему вы столь озаботились людским гневом? На самом-то деле следовало бы обеспокоиться отсутствием чувства стыда по поводу “я и мы”. Покуда вы сохраняете ваши молитвенные четки и тюрбан, вы не ощутите этого стыда. А пока вы лишены его, вы не сможете начать странствие к Богу.
Нур Али Шах сделал паузу.
– А ведь это именно то, чего вы хотите, не так ли? Вновь возвратиться к Единому?
Вопрос был задан с такой мягкостью, что обезоружил Мохаммада Хусейна. Он знал, что время для умствования прошло. Наклонив голову, он тихо ответил:
– Да, это именно то, чего я хочу. И я не знаю, почему я здесь, знаю лишь, что сам я не в состоянии совершить это путешествие.
– Как и любой из нас. То же самое говорил я своему мастеру. За исключением Пророка – да будет с ним мир! – которого направлял сам Бог, все нуждаются в проводнике на этом пути. Слишком много опасностей подстерегает по дороге.
В наступившем молчании Моштак взял свой ситар и начал настраивать его. Без участия Мохаммада Хусейна – и он осознавал это – случайные ноты постепенно выстраивались в трепетную мелодию. Он знал, что музыкальные инструменты считались нарушением и даже вызывали ярость у прочих мулл, которые рассматривали их как святотатственные, однако самому ему никогда не доводилось испытывать на себе пленительность музыкального ритма. Он обнаружил, что не имеет ни малейшего желания бороться с этим. Моштак начал петь:

О ты, взыскующий Бога, знай:
Мы, мы – зеркало Божие, Абсолютная Истина.

Приходи в таверну руин, о разумеющий.
Опрокинь этот кубок и узри нашу чистоту.

Смени груботканное шерстяное одеяние аскета
На общепринятое платье, затем отдай и его за вино.

Покуда не прекратишь странствие к самому себе, –
Не сведешь знакомство с Другом.

Пока не уничтожишь оковы талисмана “нет бога”,
Не достигнешь сокровища “кроме Бога”.

Счастлив тот, кто на пути к Единству
В жаждании лишился рук и ног.

О благочестивый священник, если и доныне
Тебе не довелось узнать нас в истине Абсолютного Единства, –

Мы – в Каабе, мы – в идольском храме.
Миры – это лишь атрибуты, мы же – Сущность.

Окончив петь, Моштак отложил ситар и сидел в молчании. Мохаммаду Хусейну показалось, что слова стиха – кто бы ни был их автором – предназначались именно ему. Он пытался что-то запомнить, но каждая последующая строка вытесняла предыдущую, так что в конце концов он так и не запомнил ни строчки.
– Тебе понравилось мое стихотворение? – Вопрос Нур Али Шаха вернул его к окружающей действительности. – Я еще не закончил его. Может быть, еще несколько строф…
Мохаммад Хусейн кивнул.
– Мне очень понравилось. Правда, я ничего не понял. Возможно, вы объясните мне его смысл.
Нур Али Шах рассмеялся.
– Если бы вы могли понять его от начала до конца, вас бы не было здесь сейчас.
Он взглянул на Моштака.
– А что ты думаешь?
Моштак хранил молчание, не поднимая головы. Нур Али Шах вновь повернулся к Мохаммаду Хусейну.
– Вопрос не в том, сколько вы поняли, а в том, способны ли вы следовать нашему пути, пути возвращения к Богу. Хотите ли вы оставить всё позади – ваш тюрбан, ваши молитвенные четки, вашу кафедру, ваше уважаемое “я”?
– У меня нет в этом уверенности. Я хочу следовать по вашему пути, но как мне узнать, способен ли я на это?
– Ты не знаешь.
– А вы? – Чтобы задать этот вопрос, Мохаммаду Хусейну потребовалось всё его присутствие духа.
Нур Али Шах покачал головой.
– Ты не знаешь, и я не знаю. Один Бог знает.
Он остановился и отвел взгляд. Затем вновь повернулся к Мохаммаду Хусейну и кивнул:
– Посмотрим. А теперь иди. Прислушайся, к чему лежит твое сердце, а не к тому, что говорят и рассказывают другие. Если ты примешь решение вступить на путь, ты отыщешь меня здесь, по крайней мере пока. Однако ты должен быть твердо уверен, поскольку, вступив на путь, ты не сможешь вернуться к себе-прежнему.
Нур Али Шах достал и приготовил свое тростниковое перо.
– Моштак проводит тебя.

* * *

Как только они вышли из комнаты, Мохаммад Хусейн почувствовал себя так, словно он неожиданно очнулся ото сна. Голова его кружилась. Моштак провел его темным коридором до двери, у которой он оставил свои туфли. На улице он начал приходить в себя. Казалось, что протекли многие часы или что время вообще исчезло. Он и понятия не имел о времени. Пройдя немного, Моштак остановился.
– Здесь я попрощаюсь с вами. Я должен вернуться к мастеру.
Мохаммад Хусейн схватил его за плащ:
– Подожди. До того как ты уйдешь, могу я спросить? Если это не запрещено, скажи мне, а как ты оказался на пути? Возможно, это поможет мне сделать свой выбор.
Если бы Мохаммад Хусейн узнал правду о посвящении Моштака – как тот поклялся быть верным своему мастеру, Масуму Али Шаху – даже если это приведет его на виселицу, как Халладжа; как Масум тогда поднялся с ним на горный пик и и сказал, что если тот истинно верен, он должен броситься со скалы, и как Моштак тотчас ринулся вперед, чтобы спрыгнуть вниз, и лишь в последний момент был остановлен мастером – он никогда больше не спрашивал бы об этом.
– Если вы собираетесь следовать пути, первое, чему надлежит научиться, – это внимать словам мастера, внимать всем своим существом, а не только ушами. Вы же слышали – мастер сказал, чтобы вы принимали во внимание лишь то, что у вас внутри, а не то, что скажут другие.
– Но я думал, поскольку вы тоже суфий…
– Путь у каждого свой, хотя все они ведут к одному завершению. Вам надлежит научиться руководствоваться своим сердцем, а не умом.
Затем, поклонившись ему, Моштак попрощался и двинулся обратно, к мастеру. Когда Мохаммад Хусейн смотрел ему вослед, он ощутил, что и сам он очень скоро вернется.

Добавить комментарий

Please log in using one of these methods to post your comment:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход /  Изменить )

Google photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google. Выход /  Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход /  Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход /  Изменить )

Connecting to %s

 
%d такие блоггеры, как: