Архив электронного журнала «Суфий»

Archive for the ‘Эссе’ Category

Х.Л.Борхес. Симург и Орел

Posted by nimatullahi на Апрель 30, 2004


Симург и Орел.

Собственно говоря, кого не оттолкнет мысль о существе, составленном из других существ, скажем, о птице, сделанной из птиц? (Аналогично в «Монадологии» Лейбница читаем, что мир состоит из бесчисленных миров, которые, в свою очередь, состоят из миров, и так до бесконечности).
Сформулированная так проблема, вероятно, содержит решения тривиальные, если не обязательные. Я бы сказал, что ,ее исчерпывает аллегория Славы (вернее, Скандала или Молвы) в четвертой песне «Энеиды» — «Monstrum Horrendum ingens»[24], со множеством перьев, глаз, языков и ушей. Или странный царь, вооруженный лицом и жезлом и сделанный из людей, что заполнил собою фронтиспис «Левиафана».

Фрэнсис Бэкон («Опыты», 1625) хвалил первый из этих образов, которому подражали Чосер и Шекспир. Сегодня же никто не поставит эту «Молву» выше Зверя Ахеронта, у которого, согласно 50 с лишним рукописям «Видения Тундала», в брюхе грешники, терзаемые собаками, медведями, львами, волками и змеями.

Абстрактное представление существа, составленного из других, видимо, не сулит ничего хорошего; однако оно невероятным образом соответствует одной из наиболее запоминающихся фигур западной литературы и другой — из литературы восточной. Я и хочу описать эти чудесные вымыслы. Один возник в Италии, другой — в Нишапуре.

Первый находится в XVIII песне «Рая». Данте, странствуя по концентрическим небесам, заметил особую радость в глазах Беатриче, особый блеск ее красоты и понял, что поднялся от багрового неба Марса на небо Юпитера. В пленительном просторе этой сферы, в белых лучах летают и поют небесные создания, образуя последовательно буквы фразы «Diligite justitiam»[25], а затем — голову орла (разумеется, не копию земной птицы, а прямо

созданную духом). Орел — символ справедливой
власти — испускает лучи, он состоит из тысяч праведных царей, он говорит от их лица, как символ Империи, употребляя «я» вместо «мы» («Рай», XIX). Данте угнетен древней проблемой: справедливо ли осуждать за неверие праведника, родившегося на берегу Инда, ведь он не мог знать Иисуса? Орел, как и принято в божьих откровениях, отвечает туманно; упрекает за дерзкие вопросы, повторяет, что Вера немыслима без спасения, и намекает, что Бог может приобщить к этой вере некоторых добродетельных язычников. Заявляет, что среди блаженных — император Траян и Рифей (Помпео Вентури осудил выбор Рифея, сущее гвовавшего только в стихах «Энеиды». Вергилий назвал Рифел справедливейшим из троянцев и добавил, описывая его смерть: «Dies alitur visum»[26]. Во всей литературе нет и следа Рифея. Возможно, из-за этой неясности Данте избрал его).

Образ орла, великолепный в XVI в., менее поражает в XX, когда коммерческая реклама изображает сверкающих орлов, возвещая о них огненными буквами (см.: Честертон «Что я видел в Америке»).

То, что кому-то удалось превзойти один из величайших образов «Комедии», кажется неправдоподобным — однако так случилось.

За век до Данте Фарид-аль-Дин-Аттар, перс из секты суфитов, создал странного Симурга (Тридцать птиц) — образ точнее и шире Дантовского[27].

Фарид-аль-Дин-Аттар родился в Нишапуре, славном бирюзой и мечами. Аттар — по-персидски „аптекарь». В «Памяти поэтов» читаем, что такова была его профессия. Однажды в лавку вошел дервиш, оглядел склянки и смеси и заплакал. Встревоженный и удивленный Аттар спросил, в чем дело. Дервиш ответил: «Мне ничего не стоит уйти, у меня ничего нет. Тебе, напротив, нужно распрощаться с сокровищами, которые вижу». Сердце Аттара застыло, как смола. Дервиш ушел, но на следующее утро Аттар бросил свою лавку и дела сего мира. Пошел в Мекку, пересек Египет, Сирию, Туркестан, север Индостана; вернувшись, с жаром предался созерцанию Бога и литературе. Говорят, оставил 20 тысяч двустиший. Его книги назыгаются: «Книга Соловьев», «Книга Противоречия», «Книга Совета», «Книга Тайн», «Книга Божественного Знака», «Воспоминания о святых», «Царь и роза», «Возвещение чудес» и, особо, «Разговор птиц» («Мантик аль Таир»). В последние годы жизни (говорят, он дожил до ста десяти) отказался от всех наслаждений жизни, в том числе и поэзии. Его убили солдаты Туле, сына Чингиз-хана. Образ, который я имею в виду, является основой «Мантик аль Таир». Вот сюжет поэмы. Далекий Симург, царь птиц, уронил в центре Китая сверкающее перо; птицы решили, устав от долгой анархии, найти царя. Знали, что имя его означает «Тридцать птиц»; знали, что дворец его на Кафе — круглой горе, обнимающей Землю. Они пустились в дорогу, почти бесконечную, одолели семь пропастей или морей; предпоследнее называлось Головокружение, последнее — Гибель. Одни путники сбежали, другие остались. Тридцать птиц, очищенных своим трудом, вступили на гору Симурга. Под конец увидели его; поняли, что они сами и есть Симург, каждая в отдельности и все вместе.

Разница между Орлом и Симургом не менее ясна, чем сходство. Орел только невероятен, Симург — невообразим. Индивидуумы, составляющие Орла, не теряются в нем (Давид — зрачок, Траян, Езекия и Константин — брови). Птицы, глядящие на Симурга, сами и есть Симург. Орел — символ мгновенный, каким до него были буквы; души, образующие его, не перестают быть сами собой; многосущный Симург почти непостижим. За Орлом — бог Израиля и Рима, за волшебным Симургом — пантеизм.

Последнее замечание. В басне о Симурге примечательна сила воображения, география путешествия менее ясна (хотя не менее реальна). Странники ищут неизвестную цель; эта цель, названная только в конце, должна быть поистине чудесной и не казаться довеском. Автор решает трудность с классическим изяществом: искатели и есть то, что они ищут. Так и Давид — сам неизвестный герой истории, которую ему рассказывает Натан (II книга Самуила, 12); так (по мнению Де Квинси) фиванский сфинкс задает Эдипу загадку не о человеке вообще, а о самом Эдипе.

http://www.philosophy.ru/library/vopros/07.html

Девять эссе о Данте
X. Л. БОРХЕС

Реклама

Posted in Эссе | Отмечено: , , , | Leave a Comment »

Ю. Аверьянов. За что не любят мистиков?

Posted by nimatullahi на Август 14, 2003

Мечта и действительность в мире суфиев


Рецензия на книгу: Карл Эрнст. Суфизм. /Пер. с англ. А.Горькавого. — М.: ФАИР-Пресс, 2002, 320 с. (Грандиозный мир.)

Книга американского исследователя суфизма Карла В. Эрнста носит обзорный характер. Но именно такого рода обзорные очерки требуют, как правило, высокого профессионализма. Для написания действительно хорошего пособия недостаточно лишь желания выдать себя за знатока суфизма, как это показывает пример печально известного Идрис Шаха. Поэтому осторожность в данном вопросе, составляющая кредо Эрнста, заслуживает похвалы. Проблемы суфизма нуждаются скорее в спокойном и серьезном рассмотрении, чем в агитации и пропаганде.

Европейские путешественники и ученые относились к дервишам со смешанным чувством страха и восхищения. Более настороженно смотрели на этих «нищих духом» колониальные власти. Ученые-востоковеды, в свою очередь, рассматривали суфизм как некую альтернативу исламу, как подпольное христианизирующее течение или как разновидность древних мистериальных культов, не имеющих ничего общего с «религиями Писания». И англичане, и французы, и русские сталкивались в своих мусульманских владениях с мощным вооруженным сопротивлением, организованным суфийскими лидерами, взявшими на себя бремя политической власти. Восточные государства временами также вели открытую или скрытую борьбу с суфийскими движениями. Но политические мотивы никогда не были преобладающими в деятельности суфиев.

Эрнст отмечает необычайную многогранность и неоднозначность суфийского наследия, охватывающего кроме религии и политики также сферы литературы, истории, философии, музыки, фольклора. Существование рядом с воинствующим исламом «поэтико-философского», мистического ислама казалось первым европейским исследователям настоящим чудом, разрушало стереотипный образ «магометан». Британские востоковеды У.Джонс и Дж. Малколм пытались в своих трудах обосновать индийское происхождение суфизма и отделить его от строгого мусульманского «Закона». Но, как справедливо замечает Карл Эрнст, Джонс и Малколм были знакомы лишь с персидской и индийской разновидностями суфизма, да и то на основе второстепенных источников. Лишь позднее в поле зрения ученых попал арабский, африканский, индонезийский суфизм, значительно отличающийся от персидского и индийского. Эрнст считает, что нет никаких оснований отрывать суфизм от ислама и противопоставлять одно другому и что такая позиция всегда была на руку исламским фундаменталистам, обвинявшим суфиев в отступничестве. Более правильным, по его мнению, было бы говорить о суфизме как о религиозном явлении внутри исламской религии и о причинах его зарождения в среде самих мусульман.

Большая часть рукописного наследия суфиев не опубликована еще даже на языках Востока, не говоря уже о европейских. Тем не менее суфизм давно уже оказывает глубокое влияние на интеллектуальную элиту Запада. В настоящее время, полагает Карл Эрнст, это воздействие еще более усиливается — растет число поклонников суфийской поэзии, музыки и танца, в особенности среди европейской и американской молодежи, так как современные технические средства способствуют усилению воздействия суфизма на широкие массы и увеличению числа его сторонников.

Особого интереса заслуживает взгляд Эрнста на суфийскую поэзию. По его мнению, все классические символы суфийских поэтов (христианский монастырь, вино, виночерпий, любовное опьянение) восходят к первым векам Арабского халифата и происходят из светской придворной культуры. Даже в арабском мире многие суфийские поэты причислялись к лику святых. В еще большей степени это относится к творцам поэзии Ирана, Турции, Индии. Эрнст является сторонником толкования поэтических образов (исходя из определенной литературной традиции) и не считает их свидетельствами вольного образа жизни самих поэтов-суфиев. На примере биографии Хафиза Эрнст показывает, как мало его стихи говорят о тех или иных эпизодах его настоящей жизни. Хафиз был мастером-поэтом, но ничто не указывает на то, что он мог быть суфийским наставником или даже просто практикующим суфием. Не в этом ли отрыве художественного стиля от мистического опыта заключается суть произошедшего в Иране раскола суфизма на «интеллектуальный» и «прикладной»?

Карл Эрнст дает читателю возможность неторопливого и вдумчивого рассмотрения разных взглядов на проблемы суфизма, возможность выработать свое собственное отношение к этому сложному явлению. Автор не навязывает своего личного мнения и постоянно подчеркивает необходимость дискуссии — а значит, его книга будет интересна и для специалистов-востоковедов, и для неискушенного читателя.

http://exlibris.ng.ru/koncep/2003-01-23/6_sufizm.html

Posted in Эссе | Отмечено: , | Leave a Comment »

Хорхе Луис Борхес. Загадка Эдварда Фитцджеральда

Posted by nimatullahi на Январь 14, 2002

В одиннадцатом веке христианской эры (а для него — пятом веке хиджры) в
Персии появляется на свет некий Омар ибн Ибрахим; он изучает Коран и законы


вместе с Хассаном ибн Саббахом, будущим основателем секты гашишинов (или
асассинов), и Низамом Аль-Мульком, который позднее станет визирем Алп
Арслана, покорившего Кавказ. То ли в шутку, то ли всерьез друзья дают друг
другу клятву: если кому-нибудь из них повезет, счастливчик не забудет
остальных. Спустя годы, когда Низам удостаивается поста визиря, Омар просит
лишь о скромном уголке в тени его счастья для молитв о процветании друга и
размышлений над числами. (Хассан же просит и добивается высокого поста, а потом убирает визиря с дороги). Омар получает от богатств Нишапура годовое
содержание в десять тысяч динаров и может посвятить себя наукам. Он не верит
в астрологию, но занимается астрономией, участвует под покровительством
султана в реформе календаря и пишет известный труд по алгебре, предлагающий
математическое решение уравнений обеих степеней и геометрическое — с помощью
конических сечений — степени третьей. Тайнами чисел и звезд его интересы не
исчерпываются: в уединении домашней библиотеки он читает трактаты Плотина, в
исламской традиции именуемого Египетским Платоном, или Греческим
Наставником, а также пятьдесят с лишним посланий полной ересями и мистикой
Энциклопедии Братьев Чистоты, где доказывается, что мир — это эманация
Единого и рано или поздно возвратится к Единому… Кто считает его
приверженцем аль Фараби, утверждавшего, будто всеобщих понятий вне единичных
предметов не существует, а кто — Авиценны, исповедовавшего вечность мира. По
одной хронике, он верит — или делает вид, будто верит, — в переселение душ
из тела человека в тела животных, а однажды, как Пифагор с собакой,
разговаривал с ослом. Он вольнодумец, но искусен в правоверных толкованиях
труднейших мест Корана, поскольку любой ученый человек — по-своему богослов
и для этого нет необходимости в вере.

Отдыхая от астрономии, алгебры и богознания, Омар ибн Ибрахим ал Хайями сочиняет четверостишия, где первая, вторая и последняя строки рифмуются между собой; самая полная из рукописей
насчитывает их около пятисот — позор для автора, в Персии (как и в Испании
времен Лоне и Кальдерона) обязанного быть плодовитым. На пятьсот семнадцатом
году хиджры Омар читает трактат *О единстве и множественности вещей», когда
недомогание или предчувствие вдруг отвлекает его. Он привстает, закладывает
страницу, которой никогда больше не увидит, и обращается мыслями к Богу —
тому Богу, который, вероятно, все же существует и чьей милости он молил на
головоломных страницах своей алгебры. В тот же день, на закате, он умирает.

А в это время на одном северо-западном острове, неизвестном картографам
ислама, короля саксов, разбившего короля норвежцев, разбивает норманнский
герцог.

Чередой рассветов, агоний и превращений минуют семь веков, и в Англии
появляется на свет человек по имени Фитцджеральд; возможно, он не так умен,
как Омар, но куда восприимчивей и грустнее. Фитцджеральд уверен, что его
призвание — литература, которой и предается со всей беззаботностью и
упорством. Читает и перечитывает «Дон Кихота», числя его среди лучших книг
(здесь он отдает должное Шекспиру и dear old Virgil [Милый старый Вергилий
(англ.)] ) и простирая свою любовь вплоть до словаря, где разыскивает нужные
вокабулы. Он понимает, что любому из носящих в душе музыку при известной
благосклонности звезд под силу сочинить за жизнь десять-двенадцать
стихотворений, но сам не намерен злоупотреблять этой скромной привилегией.
Дружит с известными людьми (Теннисоном, Карлейлем, Диккенсом, Теккереем) и —
при всей своей скромности и любезности — смотрит на них без малейшего
подобострастия. Публикует вполне благопристойный диалог «Эуфранор» и
посредственные переводы из Кальдерона и великих греческих трагиков. От
испанского переходит к персидскому и берется переводить «Мантик ат-Тайр»,
мистическую поэму о птицах, которые пускаются на поиски своего царя Симурга
и в конце концов достигают его дворца за семью морями, где обнаруживают, что
каждая из них и все они разом и есть Симург.

Году в 1854-м ему на глаза
попадает рукописное собрание четверостиший Омара, расположенных по алфавиту;
Фитцджеральд перекладывает несколько на латынь и вдруг открывает, что из них
можно сложить целую книгу со своим внутренним строем и развитием — от
образов зари, розы и соловья до картин ночи и могилы. Фитцджеральд посвящает
этому невероятному, неправдоподобному замыслу всю свою жизнь беззаботного и
одинокого сумасброда. В 1859 году он публикует первый перевод «Рубайят», за
которым следуют другие, со множеством вариантов и уточнений. И происходит
чудо: из случайной встречи персидского астронома, изредка забавлявшего себя
стихами, и эксцентричного англичанина, рывшегося, порой безо всякого смысла,
в книгах Испании и Востока, рождается поразительный поэт, не напоминающий ни
первого, ни второго. Суинберн пишет, что Фитцджеральд «навеки обеспечил
Омару Хайяму место среди лучших поэтов Англии», а чувствительный как к
романтическому, так и к классическому духу этой дивной книги Честертон
отмечает, что в ней разом чувствуется «неуловимость музыки и непреложность
письма». Иные считают Фитцджеральдова «Омара» английской поэмой с
персидскими аллюзиями. Скорее, Фитцджеральд творит под покровительством
Омара, оттачивает и даже местами выдумывает его, но так или иначе «Рубайят»
требуют, чтобы их читали глазами средневековых персов.

Тут не обойтись без догадок метафизического толка. Как известно, Омар исповедовал учение платоников и пифагорейцев о переселении души из тела в
тело; спустя несколько веков его собственная душа вполне могла найти себе
воплощение в Англии, чтобы с помощью далекого германского наречья, тронутого
латынью, прожить литературную судьбу, которую в Нишапуре отняла математика.
Исаак Лурия из Леона учил, что душа умершего может войти в безутешную душу,
чтобы ободрить или наставить ее, — не исключено, что душа Омара году в
1857-м нашла себе приют в душе Фитцджеральда.

«Рубайят» видит в истории мира сцену, которую воздвиг, населил и созерцает Бог; эта доктрина (на специальном языке именуемая пантеизмом) подталкивает к мысли, что англичанин
может возродиться в виде перса, поскольку каждый из них по сути — тот же Бог
или мимолетный образ Бога. Но куда вернее и поразительней, что на месте наших выдумок о сверхъестественном, скорей всего, окажется счастливое стечение обстоятельств. Облака порой принимают форму гор или львов, точно
так же печаль Эдварда Фитцджеральда и листок пожелтевшей бумаги с розовыми
буквами, забытый на полке оксфордской Бодлеяны, на наше счастье, сложились в стихотворение.

Любое содружество — тайна. Содружество наших героев — англичанина и перса — таинственней многих. Совсем разные, они в жизни могли бы и не сойтись, и понадобились смерть, превратности судьбы и долгие века, чтобы один узнал о другом и двое стали единым поэтом.

Хорхе Луис Борхес. Избранные эссе и новеллы. Загадка Эдварда Фитцджеральда. (Новые расследования, 1952)

http://www.lib.ru/BORHES/b.txt

Posted in Эссе | Отмечено: , , , , , , , , | Leave a Comment »