Архив электронного журнала «Суфий»

Posts Tagged ‘Аннемари Шимель’

Памяти Аннемари Шиммель

Posted by nimatullahi на 18 февраля, 2003

Аннемари Шиммель, крупнейший исследователь суфизма, профессор Гарвардского университета,

тончайший знаток Традиции, автор более чем 100 книг и монографий о суфизме, пользовалась огромным авторитетом как среди ученых, так и среди суфиев.

А. Шиммель публиковалась в журнале Sufi и участвовала в конференциях по суфизму, организованных братством Ниматуллахи. Она поддерживала дружеские отношения с д-ром Нурбахшем. Издательство Ханака Ниматуллахи опубликовало книгу ее стихов на английском языке под названием «Соловьи под снегом» («Nightingales Under the Snow»).

На русском языке выходила книга А.Шиммель «Мир исламского мистицизма». М.2000.

В честь А.Шиммель названа одна из главных улиц в Лахоре, Пакистан. Она умерла 26 января 2003 г. в Бонне, Германия, в возрасте 80 лет.

Некролог на английском на сайте Гарвадского университета: http://www.hds.harvard.edu/dpa/news/focus/schimmel.html

* * *

Отрывки из книги А.Ш. «Мир исламского мистицизама»:

О Руми:
http://www.sufism.ru/rumi/shimmel.html

Суфийские ордены:
http://www.sufism.ru/webmag/public_html/article.php3?story=20020918032610436

Об Абу Саиде:
http://www.sufism.ru/webmag/public_html/article.php3?story=2003021216393257

* * *

А.Шиммель об искусстве каллиграфии:
http://www.sufism.ru/webmag/public_html/article.php3?story=20021212031543988

Рецензия на книгу «Мир исламского мистицизма»:
http://www.sufism.ru/webmag/public_html/article.php3?story=20010819222244901

* * * * * * * * * *

Cообщение на сайте http://www.iran.ru :

На персидский язык переведено десять произведений известного немецкого востоковеда. 29.01.2003
Берлин, ИРНА, 29.01.2003

Советник по вопросам культуры Исламской республики Иран в Берлине заявил: В настоящее время наше представительство переводит на персидский язык десять произведений госпожи Анны Марии Шимель.

В среду он сказал корреспонденту ИРНА в Берлине: Знакомство иранского культурного общества с профессором Шимель ограничено только периодом исламской революции и последними годами ее жизни, в настоящее время на фарси переведено только четыре тома ее наследия.

Говоря о роли трудов Шимель в деле повышения уровня отношений между исламом и христианством, Раджами сказал: Шимель входила в число востоковедов и исламоведов, которые пришли в эту область без предвзятых политических концепций, они исследовали ислам, исходя из необходимости познать истину, абстрагируясь от политизированного взгляда на проблему.

Шимель уникальный представитель исламоведов, которая стремилась к полному изучению ислама, а затем доведению основных его положений до сведения западного общества.

http://www.iran.ru/rus/news_iran.php?act=news_by_id&news_id=9716

* * * * *

Poems by Annemarie Schimmel

Thirst

«Make thirsty me, O friend, give me no water!
Let me so love that sleep flees from my door!»
Yes, sleep flees, if he sees the burning eyelids,
He would be drowned if he would cross the sea
of tears; he would be poisoned
if he should dare to drink
That potent wine which you
Poured in the gobler of my eyes:
Those eyes which once beheld your radians face
And try to mirror it on every tear…
…Those eyes which are a veil.

Make me more thirsty, friend, give me no water-
My thirst is proof that you are thirsty, too…

* * *

I Know

I know
There are no birch trees in Konya
They grow further north
under the silvery sky
mirrored in brownish brooks
in the Sarmathian steppe
or in upstate New York…
But I know
that Maulana said:
Under the shade of your tresses
so lovely and so cool
my heart slept full of peace like
the dust beneath a tree…
Dust out of which
grass will grow
to praise your mildness
heather will grow
to sing your beauty
(taking its hue from my hood-stained tears)
dust which one day
will be covered by gold
when you, dervish-birch,
will shed your leaves
to attain perfect peace,
poverty, purity, love
Only your naked limbs stand there, on this silvery sky
and the wild grouse greet you
passing in winter nights into homelessness.
And I, the dust at your feet,
protect you , praying till spring…

* * *

Maulana Spoke

Maulana spoke:
The lover
weaves satin and brocade
from tears, O friend, to spread it
one day beneath your feet…
Only from tears, Maulana?
Every breath
Forms the weft of the endless fabric of love.

With every breath I weave the brocade of your name,
Golden letters inscribed in the satin-robe of my blood.
O, what garments have I prepared for you,
taking the ruddy dawn and the fist green silk of spring,
star-embroidered velvet, and feather-light wool!
Every thought embellishes your name, O my friend,
Weaving into the fabric the turquoise domes of Iran,
Dyeing the yarn in the pearl-studded depth of the sea.

Every pulse bears the drum of primordial love
Every breath is the flute of impossible hope
Every goblet is filled with you

And I weave
ever new silken garments of words
only to hide you.

* * *

Remember

Remember?
There were some unicorns
in the forest of yore.
Playful and white
they walked through the waning moon
in early dawn.
Lilies grew out of their steps.

But, dear, once you smiled at them
and they bowed at your feet,
melting like dew,
And I
cried
envying them.

* * *

LOVE? DO I LOVE?

Love? Do I love?
I do not know such words.

I close my eyes, and am your flute,
Long for your life-bestowing breath to teach me
to sing your praise.

I close my eyes, and am your harp,
reclining on your breast.
Your fingers which caress
My highstrung nerves make me able
to sing your praise.

I close my eyes, and am your lute.
I listen to your song, sometimes responding,
if you wish so.

With my eyes closed
I see you dancing with the whirling skies.
My heart: the drum.

Love? Do I love?
Take all the instruments,
throw them away and burn them, like wild rue,
The fire will lift up its hands in prayer,
The wind will carry off the selfless ashes
Into nowhere.

There I shall dance with you.

SEE, I TRIED EVERYTHING

«See, I tried everything, went everywhere,
But never found a friend as dear as you;
I drank from all the fountains, tried the grapes,
But never tasted wine as sweet as you.»

I read a hundred learned manuscripts:
In every letter I saw only you.
I washed away the letters with my tears;
A mirror was the shining page for you.

I heard your voice in every rustling breeze:
The snow, the grass were lovely veils for you;
I dived into the ocean without shore:
The lustrous pearls reflected only you.

Then came the storm;
The garden of my heart
Was shiv’ring in the cold, it’s leaves were shed.
There was the desert
And the barren cloud,
And silence. And
the sun at midnight — you.

Nightingales Under the Snow,by Annemarie Schimmel, 1994.

Poems by Annemarie Schimmel

Publisher: Khaniqahi Nimatullahi Pubns; ; 2nd edition (September 1995)
ISBN: 0933546548

* * *

Posted in Персоналии, Поэзия | Отмечено: , , , | Leave a Comment »

А.Шиммель. Искусство каллиграфии

Posted by nimatullahi на 12 декабря, 2002

Искусство каллиграфии

В исламском искусстве наибольшей популярностью пользуется каллиграфия: согласно изречениям Пророка, каллиграф, которому удастся переписать красивым почерком Божье Слово (Коран), будет удостоен пребывания в раю. Каллиграфия начала процветать в самый ранний период истории ислама; вскоре некрасивые и грубые буквы семитского алфавита превратились в декоративные, предназначенные для написания и изучения Священного Корана. Этот стиль письменности, напоминающий упрощенные иероглифы, именуется “куфи” (по имени города Куф в Ираке), и многие его особенности приписываются хазрату Али Ибн Абиталибу (Мир ему!), который считался покровителем писарей и каллиграфов. Вначале у стиля “куфи” не было гласных звуков, и лишь после 686 года для их обозначения добавили соответствующие знаки, отличавшиеся от написания существовавших до этого букв.

Как выяснилось из сохранившихся на папирусах текстов, в те времена использовали и стиль письменности “шекасте”. С расширением использования бумаги (привезенной из Китая или изготовленной по рецептам китайских мастеров), начиная с 752 года в исламском мире письменность “куфи” стала развиваться в нескольких направлениях, и возникли отличающиеся друг от друга стили письма для копирования книг и документов или применения их в делопроизводстве. Вначале полный текст Корана был переписан тростниковым пером на обработанных шкурах животных; страницы при этом имели специфическую форму, и только с десятого века, сначала в странах восточной части исламского мира, Коран стали переписывать на страницах обычной формы.

С изменением формы листа претерпели изменения и размеры букв: неравноудаленные, несоразмерные и крупные буквы первоначального “куфи” стали более слитными, ровными и пропорциональными, и в последующие века они использовались и в декоратив- ных целях. В таком виде стиль “куфи” применяется и в современной письменности. Стараниями визиря аббасидских халифов Ибн Мукалы (умер в 940 году), который предложил соразмерять буквы с помощью кругов и полукругов, а первую букву арабского алфавита (то есть бу ву “алеф”) принял как основу для определения соразмерности остальных 27 букв, переписывание текстов превратилось в настоящее искусство. Так как буква “алеф” в виде отрезка прямой линии имеет еще и цифровое значение “один”, которое, согласно суфийской теории, символизирует единого Создателя (Аллаха), ее начертанием (согласно одной из суфийских интерпретаций) обозначают также понятие “человек” (“адам”), который сотворен “по образу и подобию своего Создателя”.

Правила каллиграфии, установленные Ибн Мукалой, были усовершенствованы Ибн Баввабом (умер в 1032 году). Наряду с кругами в качестве единиц измерения всех букв, он воспользовался еще и квадратическими точками, получаемыми отдельными прикосновениями тростникового пера. Согласно установленным Ибн Баввабом правилам, длина буквы “алеф” могла равняться пяти, семи или девяти таким точкам, все остальные буквы также должны были находиться в соответствующем точечном соотношении.

Письменность “куфи” постепенно, сперва в книгах и документах (которые первоначально составлялись в виде свитков), а затем, начиная с XIII века и в эпиграфических надписях, уступила свое место другому стилю арабской письменности — “насху”. Между 800-1250 годами угловатые куфические буквы в эпиграфических надписях превратились в замысловатые и сложные цветовые декорации и с трудом поддавались прочтению, но графически изображения этих букв были очень красивыми.

В Иране, с учетом требований особенностей персидского языка и письма в стиле “насталик”, а также на основе правил Ибн Мукалы, сформировалась особая форма “насха”, прозванная “прекрасной невестой” исламской письменности; она лучше всего подходила для написания поэтических произведений на фарси, урду и турецком языках.

Большое распространение получил почерк “насталик”. Текст, написанный этим почерком, можно нанести на бумагу, кожу, камень, стекло, шелковую ткань, отчеканить на металле и т.д.

Графические композиции, нанесенные на кирпич или керамические пластины, содействовали популяризации квадратических форм письменности “куфи”. Они покрывали целые стены декоративными текстами, прославляя имена Бога и Великого Пророка (Да благословит его Аллах и приветствует!), а в Иране еще и Али (Мир ему!), дополняя писания многочисленными религиозными притчами и афоризмами. Для каллиграфического письма на бумаге использовали тростниковое перо; в исключительных случаях в этих целях в Индии и Центральной Азии применялись кисти. Изготовление тростниковых перьев и составление разных чернил — тоже целое искусство, которым каллиграф обязан был владеть. Каллиграф годами настойчиво и терпеливо изучал различные буквы и элементы графики и тренировался в их написании, прежде чем “устад” (учитель) позволял ему поставить свое имя (как каллиграфу) под работой.

Более поздние каллиграфы освоили также искусство составления монограмм (“тугр”). Вначале они представляли собой печати или штампы, которые правители ставили на лицевой стороне документа. Позднее слово “тугра” стало использоваться для обозначения многих направлений каллиграфического искусства, таких как симметричное изображение одних и тех же слов (наподобие зеркального отражения), композиционное построение религиозных притч и афоризмов в виде птиц, львов и т.д., изображение лиц написанием священных имен, искусное оформление табло с молитвами, упоминанием имени Создателя.

Полет мыслей и фантазий каллиграфов достиг и области исламской поэзии, а толкование букв на основе их численного значения и суфийского определения стало широкой и повсеместной практикой.

АННЕМАРИ ШИММЕЛЬ
Немецкий ученый-востоковед

«Искусство каллиграфии»

http://www.c-c-iran-russia.org/Russian/persia/1/1_4p.html

Posted in Архитектура и искусство | Отмечено: , , | Leave a Comment »

А. Шиммель. Суфийские ордены

Posted by nimatullahi на 18 сентября, 2002

Суфийские ордены

(по работе Аннемари Шиммель «Мир исламского мистицизма»)

Первые ордены

Абд ал-Кадир Абу Наджиб ас-Сухраварди (ум. 1168), основатель ордена Сухравардиййа, был учеником Ахмада Газали, младшего брата имама Газали. Сухраварди — автор одного из самых популярных руководств по мистическому образованию, трактата Адаб ал-муридин («Правила поведения адептов»), ставшего классическим, переведенного на многие языки мусульманских народов и вызвавшего много подражаний. Еще большим влиянием пользовался его племянник Шихабуддин Абу Хафс Умар ас-Сухраварди (1145-1234); он прошел обучение у своего дяди, и его трактат по теории суфизма ‘Авариф ал-ма’й-риф — частично в арабском оригинале, частично в переводе — получил большую известность, нежели книга Абу Наджиба, и использовался в индийских мадраса как учебное пособие по суфизму. Это произведение по-настоящему усилило влияние ордена Сухравардиййа, который вскоре распространился по всей Индии.
Абу Хафс Умар сделал также политическую карьеру — он стал шайх аш-шуйух, официальным главой суфиев в Багдаде, при халифе ан-Насире, во времена, когда этот последний предприимчивый представитель Аббасидской династии мечтал оживить застойную духовную жизнь в исламских странах и пытался объединить мусульманских правителей в борьбе против монгольской угрозы. Абу Хафс был посланником халифа у Аййубидских правителей Египта и Сирии, а также у Сельджукидов Рума: именно в ту пору власть последних достигла апогея в процветающей столице Конье, которой предстояло стать новым центром мистической и религиозной жизни в годы, последовавшие за визитом Сухраварди. Дружеские связи Абу Хафса Умара с правящими классами предопределили образ жизни его последователей в Индии в более позднее время: они обычно больше ориентировались на мирские потребности и охотнее участвовали в политике, чем их собратья из других орденов.

Абу Хафс Умар помогал халифу в пропаганде его идей по обновлению идеалов футувва. Предполагалось даже, что ан-Насир создал организацию футувва отчасти ради распространения учения Сухраварди. Каковы бы ни были практические цели, факт тот, что халиф официально учредил так называемое движение футувва, тесно связанное с суфизмом. Он заимствовал у соседствующих мусульманских правителей церемонию инвеституры, включавшую наделение «шароварами футувва» и особыми головными уборами — как знаком вассальной зависимости от халифа.

По своей сути идея футувва восходит к раннему суфизму. Фата означает «молодой человек», «доблестный юноша», благородный и верный. Коран называл семерых спящих отроков фитйан (мн. ч. от фата; сура 18, 10). Халладж употреблял этот термин для тех, кто превзошел всех в своей абсолютной преданности и верности договору, также включая Иблиса и Фараона, которые остались верны своему слову. Но в целом термин ассоциировался с Али ибн Абу Талибом, судя по изречению: «Нет другого фата, кроме Али, и нет другого меча, кроме Зу-л-Фикара».

Термин джаванмард, персидский эквивалент фата, используется в агиографии для многих суфиев, часто для тех, кто считался искренними маламати. Эта связь весьма вероятна: Судами, написавший трактат о Маламатиййа, посвятил трактат также и футувва. В нем он привел 212 определений истинного фата. За ним последовал Кушайри, посвятивший футувва специальную главу своего Рисала. «Фата — тот, кто не имеет врагов, кому безразлично, с кем он — со святым или с неверным. Мухаммад был совершенным фата, ибо в Судный день всякий скажет: «я», а он произнесет: «моя община» » (21, 103). В целом можно принять дефиницию Ибн ‘Араби, что фата — человек, который уважает того, кто старше его, милостив к тому, кто моложе или ниже его, и предпочитает тех, кто ему ровня. Концепция футувва довела до совершенства суфийский идеал исар — предпочтение интересов других собственным интересам. В начале XIII в. ан-Насир попробовал еще раз возродить эти идеи, но без особого успеха. Тем не менее группы футувва сохранялись в некоторых районах Ближнего Востока, где они играли заметную роль в общественной жизни. В Турции в течение нескольких веков идеалы футувва сохранялись близкими по направленности группами ахи, в которые могли вступать только безупречные в моральном отношении представители уважаемых профессий. Североафриканский путешественник Ибн Баттута (ум. 1368) в своих путевых записках поведал о том, как хорошо его приняли эти гостеприимные братства в Анатолии. Из таких групп возникали ассоциации, подобные «социалистическому» движению Ахи Эврана в XIV в. Связи между группами футуввы и цехами не раз становились объектом изучения, однако ученые пока не пришли к однозначным выводам.

В то самое время, когда старший Сухраварди закладывал основание своего ордена, некий ханбалитский проповедник собирал в Багдаде толпы верующих своими проповедями и увещеваниями. Правда, его труды лишь в малой степени подтверждают свидетельства современников о том, что он достиг высочайших степеней мистического совершенства. Этим аскетическим проповедником был Абд ал-Кадир Гилани [Джилани (1088- 1166)], родом из Прикаспия, возможно, самый популярный святой исламского мира. Имя его окружено бесчисленными легендами, которые, впрочем, не слишком соответствуют образу сурового, мрач-ного праведника, символизирующего собой покаяние и мистический ужас. Он изучал ханбалитское право у Ибн ‘Акила и получил хирку от ал-Мухаррими, другого своего учителя, строителя первой ханбалитской медресе, которую его ученик от него унаследовал.

Могила Абд ал-Кадира в Багдаде до сих пор остается местом паломничества благочестивых мусульман, главным образом с Индо-Пакистанского субконтинента, где орден утвердился в конце XIV в. Пилигримы, которые часто остаются здесь неделями, молчаливо бродят вокруг с маленькими щетками, совершая уборку святилища: подметать порог в гробнице святого всегда считалось очень благочестивым делом. Поэты поют о том, что подметают ресницами пол возлюбленной, а современная турчанка, модернизировав и упростив акт подметания святыни, может просто принести щетку к дверям местного анкарского святого Хаджжи Байрама.

Слава Абд ал-Кадира вскоре достигла необычайных высот. Он заслужил прозвище Мухйи ад-дин, «оживляющий религию». Прелестная легенда рассказывает, как этот благочестивый суфий помог обессилевшему от голода человеку, лежавшему на дороге в полном изнеможении; после того как Абд ал-Кадир накормил его и тем вернул к жизни, человек назвал свое имя — «Религия ислама». С тех пор Абд ал-Кадир стал обладателем своего почетного титула (18, 519). Как ни странно звучит эта история, она позволяет почувствовать то обожание, которое последователи Абд ал-Кадира питали к своему учителю. Ему приписывается ряд высказываний, в которых он притязает на высший из всех возможных мистический ранг. Высоко оценивает великого святого автор Нафахат ал-унс; согласно Йафи’и, Гилани был шейхом Востока, тогда как Абу Мадйан из Тлемсена — шейхом Запада. Тем не менее Абу Мадйан духовным слухом услышал знаменитое высказывание Гилани — «Моя нога попирает шею каждого святого» (18, 527) — и немедля подчинился багдадскому шейху, признав тем самым его превосходство.

До сих пор отсутствует сколько-нибудь удовлетворительное объяснение этому превращению сурового ханбалитского проповедника (отнюдь не абсолютного аскета, хотя бы потому, что у него было сорок девять сыновей!) в образец святости, почитаемый во всем мусульманском мире. Песнопения, исполняемые в честь Абд ал-Кадира каждый год в четвертый месяц мусульманского лунного календаря, свидетельствуют о безграничном почитании народом своего мистического учителя, который, как поется в турецкой песне XVI в., «читал наизусть весь Коран каждую ночь, стоя на одной ноге». Он — гаус-и а’зам, «Величайшая Помощь», и пир-и дастгир, «Старец-наставник, держащий за руку» для поддержки. Турецкий народный певец похваляется:

Я — мед его пчелы,
Я — роза из его сада,
Я — соловей с его лужайки,
Шейха моего Абд ал-Кадира!

Старинные песни на синдхи описывают, как сфера его духовного влияния распространялась от Стамбула до Дели: город за городом, страна за страной получали от него благословение. Сэр Ричард Бертон, писавший ок. 1850г., утверждал, что в Синде насчитывалось около сотни больших деревьев, посвященных Гилани и называвшихся его именем. На каждом имелся шест с флагом — во исполнение обета, данного в связи с несчастным случаем или болезнью. В честь святого бедным раздавали сладости, а к плодам и листьям дерева запрещалось прикасаться даже скоту. О его популярности в Синдхе и Белуджистане свидетельствуют и имена собственные, такие, как Гауе Бахш, «Дарящий помощь». В народных верованиях Гилани даже превратился в повелителя джиннов, его культу посвящено множество пещер и святых мест в Магрибе. Он также оказал решающее влияние на исламизацию Западной Африки.

Едва ли не современником Абд ал-Кадира Гилани и тоже жителем Ирака был Ахмад ар-Рифа’и, основатель ордена, который по сравнению с Кадириййа был весьма своеобразным, — дервиши Рифаиййа заслужили прозвище «Завывающие дервиши», благодаря исполняемому ими громкому зикру. Они известны главным образом тем, что демонстрируют странные чудеса: например, поедают живых змей, наносят себе удары мечами и пиками, после чего не остается ран, вынимают свои глаза. Джами, повествуя о таких «заблуждениях», восклицал: «Но об этом шейх не знал, как не знали и его благочестивые последователи, — ведь мы ищем убежища от Сатаны в Боге» (18, 532).

Веком позже, когда мусульманская культура Ирака была сметена монгольским нашествием, центром мистических орденов стал Египет. Ахмад ал-Бадави из Танты (ум. 1278) основал братство, большая часть приверженцев которого вербовалась среди сельского населения Египта. Однако в позднее средневековье братство сумело также привлечь к себе некоторых членов правящей Мамлюкской династии. Жена султана Хушкадама в 1466 г. была погребена, покрытая красным флагом Бадавиййа. В течение XV в. в празднествах в Танте нередко участвовали мамлюкские военачальники и солдаты (что иногда приводило к беспорядкам, когда возбуждение собравшихся нарастало). В романе молодого египетского писателя Абд ал-Хакима Касима события концентрируются вокруг почитания Сиди Ахмада из Танты, и автор живо воссоздает социальную и психологическую подоплеку этого глубоко укоренившегося культа. Наиболее ярким представителем братства Бадавиййа был аш-Ша’рани, последний великий мистик из Египта (ум. 1565), чье литературное наследие интересно как типичное выра-жение поздней суфийской мысли.

Бадавиййа представляет собой деревенский орден, воспринявший множество доисламских обычаев. Его празднества проводятся в соответствии с солнечным коптским календарем и таким образом связаны с Нилом и его разливами: культ ордена ассимилировал черты древних ритуалов плодородия. Этим объясняется, почему орден Бадавиййа никогда не выходил за пределы своей родины. То же можно сказать и о другом египетском ордене, основанном современником Ахмада, Ахмадом ад-Дасуки.

Между тем еще один орден, возникший в Египте примерно в то же время, широко распространился и привлек множество последователей — сначала в западной части мусульманского мира, а впоследствии и среди европейцев. Речь идет о Шазилиййа, братстве, которое воплотило в своей практике один из важных аспектов мистической жизни, несмотря на то что позиция его наставников отличается гораздо меньшей эмоциональностью по сравнению с орденами восточной части мусульманского мира (исключение составляет Накшбандиййа, которая в некоторых отношениях близка к Шазилиййе). Большая умеренность суфизма мусульманского Запада, по-видимому, и вызвала несколько пристрастное высказывание Маккари (ум. 1631) о восточных суфиях: «Нищенство, которое в ходу на Востоке, которое отвращает своих последователей от работы и одобряет их попрошайничество, представляется нам до крайности безобразным». Орден сложился вокруг Абу-л-Хасана аш-Шазили, ученика Абд ас-Салама ибн Машиша, марокканского мистика, чье учение до сих пор сохранилось в ряде орденов Магриба, включая нищенствующий орден Хеддава. Через него традиция духовной преемственности возвращается к Абу Мадйану, святому покровителю Тлемсена (ум. 1120).
Абу-л-Хасан прибыл из Испании, через Тунис, в Александрию, где он окончательно обосновался и прожил до своей кончины в 1258г., году разрушения Багдада и распада Аббасидского халифата. Он ни в коей мере не был интеллектуалом, зато обладал необыкновенной способностью понимать души людей и горел глубоким мистическим огнем, который передавал членам своей общины. В отличие от других мистических наставников (и подобно поздним накшбанди) Шазили не требовал от своих сторонников монашеского или уединенного образа жизни, не особенно поощрял и громогласное исполнение зикра.

Предполагалось, что каждый член тарика должен воплощать дух ордена в собственной жизни, в своем окружении, не отказываясь от своих обычных занятий. Шазилийские суфии не обязаны были нищенствовать или культивировать бедность: напротив, египетские источники XIV- XV вв. повествуют о том, что члены этого ордена выгодно отличались своим опрятным видом от других суфиев, заполнявших улицы Каира. У шазилийского ордена не было даже разработанной мистической системы. Отличительной чертой шазилитов была вера, что их принадлежность к этой тарика предопределена от вечности, что кутб, глава духовной иерархии, всегда будет членом их ордена.

Абу-л-Хасан оставил мало письменных свидетельств, правда, он имел обыкновение рассылать письма с духовными наставлениями, чему подражали многие его знаменитые последователи. Одним из популярных религиозных текстов стала большая молитва, сочиненная им и названная Хизб ал-бахр («Морская молитва»); во время своего долгого путешествия Ибн Баттута обращался к ней, может быть, она и принесла ему удачу.
Изучающему суфизм, привыкшему к цветистым и захватывающим песнопениям персидских мистических поэтов, шазилитские тексты покажутся несколько суховатыми — это следы багдадской традиции. Это и понятно, если обратиться к источникам, из которых черпали свое вдохновение члены ордена: к ним относятся Китаб ар-ри’айа Мухасиби, прекрасный психологический трактат раннего ислама; Кут ал-кулуб Макки и Ихйа’ ‘улум ад-дин Газали. Той же трезвой сухостью отмечены произведения двух наставников ордена, двух выдающихся фигур в истории позднего суфизма — Ибн ‘Ата’-Аллаха ал-Искандарии Ибн ‘Аббада из Ронды.

Когда умер Абу-л-Хасан аш-Шазили, халифой стал Абу-л-‘Аббас ал-Мурси (ум. 1287), а после него — Таджуддин ибн ‘Ата’-Аллах (ум. 1309). Ибн ‘Ата’-Аллах был автором классических произведений шазилитской литературы: сочинений Лата’иф ал-минан и Хикам, последнее — собрание 262 кратких изречений (жанр, довольно распространенный в суфийской литературе XII-XIII вв.) с приложением четырех коротких трактатов и нескольких молитв. Изречения из Хикам считаются лучшим выражением шазилитских идеалов: благочестивые адепты даже высказывали мнение, что, если бы в ритуальных молитвах было дозволено произносить какой-либо иной текст, кроме Корана, им бы непременно агл Хикам. О. Нвийа весьма проникновенно высказался об Ибн ‘Ата’-Аллахе: «Его хикам, бесспорно, представляют собой последнее суфийское чудо, сотворенное на берегах Нила; и это чудо — достояние Шазилиййа, послужившее одним из орудий дальнейшего распространения ее влияния».

На эту сравнительно небольшую книгу существуют многочисленные комментарии; влияние ее простирается на западную и центральную часть мусульманского мира, а также — в меньшей степени — на ираноязычные страны. Один из ведущих индийских ученых XVI в., Али ал-Муттаки (ум. 1556), известный также как автор популярной антологии хадисов Канз ал-‘уммал, переработал Хикам, равно как и основные комментарии к нему, сгруппировав изречения в соответствии с их содержанием. Сжатый арабский стиль, краткие и острые сентенции Хикам покоряют каждого любителя арабской словесности. Заключенные в них мудрые мысли отчасти представляют собой переработку высказываний великих наставников классического суфизма — в этих речениях можно найти сходство с афоризмами не только Джунайда, но также Халладжа, Ниффари (чьи труды изучались в Египте) и, конечно, Газали. Нвийа определил суть Хикам как «диалектику божественной тайны Того, Кто одновременно темен и прозрачен». Сентенции, подобные нижеследующим, прекрасно согласуются с классическими медитациями на эту тему: «Если бы не существовало пространств души, не было бы и мистического пути, ибо между тобой и Им нет того расстояния, которого не могли бы преодолеть твои ноги». Это высказывание свидетельствует об интерио-ризации концепции Пути и напоминает изречения о состоянии курб, «близости», в более ранних источниках. «Завеса, отделяющая тебя от Бога, есть Его чрезмерная близость». То есть Бог скрыт за завесой, ибо Он слишком прозрачен и становится невидим из-за необыкновенной яркости Своего света, — отголосок излюбленной идеи персидских суфиев, особенно часто встречающийся в поэзии Руми.

В скором времени братство Шазилиййа распространило свое влияние на Северную Африку, где в XIV в. существовало шесть разных орденов, о которых мало что известно. При всех обстоятельствах, как справедливо отмечает о. Нвийа, суфизм в Магрибе развивался под знаком Ихйа’ Газали, и окончательная победа шазилитских идей была результатом деятельности Ибн ‘Аббада ар-Ронди, современника великого североафриканского историософа Ибн Халдуна (ум. 1406). Шарх ал-Хикам («Комментарий на Хикам») Ибн ‘Аббада сделал труды Ибн ‘Ата’-Аллаха широко известными в западных мусульманских странах и оказал огромное воздействие на различные ответвления магрибинского суфизма.

Ибн ‘Аббад родился в Ронде в Испании в 1332 г. Он учился в Тлемсене и Фесе (городе, в то время достигшем расцвета под властью династии Маринидов). После периода уединения и медитации, который Ибн ‘Аббад провел в Сале под руководством Ибн ‘Ашира, он стал проповедником и имамом знаменитой медресе Каравийин в Фесе. Там он и умер в 1390 г. Согласно источникам, в обиходе Ибн ‘Аббад был человеком молчаливым и строго следовал принципам, изложенным в сочинениях Газали и Абу Наджиба Сухраварди; по-видимому, он соблюдал обет безбрачия. Многие годы он был проповедником в центральной мечети Марокко, однако его проповедям, насколько можно судить по дошедшим до нас текстам, не хватало блеска и эмоционального накала. Зато его сочинение Шарх ал-Хикам и два сборника писем (содержащих 54 письма) позволяют отчасти составить представление о его душевном настрое и методах психологического руководства суфиями. Он скромно признает, что никогда не испытывал настоящего заук, т. е. не обладал мистическим опытом захватывающего и непосредственного «вкушения» непередаваемой радости; ему вообще не довелось испытать какие-либо экстатические переживания — своего положения он достиг «только благодаря изучению некоторых трудов по суфизму». В его высказываниях мы не найдем той всеобъемлющей любви, что вдохновляла экстатические песнопения мистиков, чье томление возрастало с каждым новым свершением. Его уделом была безоговорочная вера, которая со временем глубоко укореняется в душе и переходит в непоколебимую уверенность — йакин. Он всегда смотрел на себя как на раба, ‘абд, который постоянно ощущает и свою ничтожность перед величием Бога, а не как на влюбленного, настойчиво добивающегося единения с предметом своей страсти. «Бдительное ожидание божественного подвоха (макр)» составляет существенный аспект его веры: «если Бог ниспосылает что-нибудь хорошее, возможно, Он хочет наказать тебя». Поэтому верующему следует постоянно быть настороже и ни на единый миг не пренебрегать повиновением и молитвой. Естественно, значительное место в системе Ибн ‘Аббада занимает мотив постоянной борьбы с нафс: «Нет пути к Богу, кроме как через Бога, равно как нет завесы между Господом и его слугой, кроме его нафс. Нельзя победить нафс с помощью нафс, ее можно победить только с помощью Бога».

Асин Паласиос, первый западный востоковед, который в 1933 г. привлек внимание ученых к сочинениям Ибн ‘Аббада, увидел в нем «испаномусульманского предшественника св. Хуана де ла Крус». Отправной точкой для сопоставления этих двух деятелей послужила концепция Ночного сумрака души. Паласиос обнаружил у Ибн ‘Аббада, испытавшего влияние Джунайда, равно как и школы Абу Мадйана особую склонность к состоянию кабд («скованности»), в котором Божья милость проявляется в гораздо большей степени, чем в ощутимых благах и духовном утешении. Следуя своим предшественникам на Пути, Ибн ‘Аббад сравнивает кабд с ночью, в которой зарождаются великие свершения. Он считает кабд более высоким состоянием, чем баст, поскольку в первом человек полностью пассивен, лишен собственной воли и действует только в тех пределах, в каких побуждает его действовать Бог. В этом мистическом состоянии суфий более, чем во всех других, чувствует свою абсолютную зависимость от Бога, свое ничтожество и таким образом готов к наиболее высокому из всех возможных положений по отношению к Богу, которого может достигнуть раб: «благодарения», «вознесения молитв» — непрерывного шукр. Здесь разрешается проблема сабр и шукр, терпения и благодарности, и, следуя суфийской традиции трехчастных классификаций, Ибн ‘Аббад учит, что человек должен благодарить Бога сначала языком, затем сердцем, пока все его существо не превратится в сплошную благодарность и каждый миг жизни не будет посвящен благодарению Господа. «Дело всей нашей жизни и единственное в ней занятие должны состоять в том, чтобы осознавать Божью милость к нам, размышлять о том, что наша сила и власть суть ничто, и предаться Богу, с чувством глубокой нужды в Нем, моля Его даровать нам Свое благоволение». Таков результат учения Шазилиййа — учения, которое в своих утонченных постулатах адресовано не общине в целом, но каждому ее члену в отдельности. Это учение вдохновляет его на то, чтобы возделывать свое сердце до тех пор, пока он не убеждается, что пребывает полностью в руках Божьих, и возносит Ему хвалы каждым дыханием за Его милосердие — даже если оно внешне не будет никак проявляться, — пока не почувствует себя вознесенным молчаливой молитвой, во время которой сердце забывает себя в Божественном присутствии и утверждается в его несомненности.

Это учение рассчитано не на низшие классы, которым требуются более сильнодействующие средства, чтобы побудить их к вступлению на Путь, и тем более не на поэтов, прежде всего оно связано со средним классом, с чиновничеством и государственными служащими, которые с помощью шазилитских методов упражнялись в тщательном исполнении своих обязанностей. Знаменательно, что один из немногих действующих в Египте современных орденов, который все еще привлекает новых последователей и тщательно следит за их духовным образованием, является ответвлением Шазилиййа — ордена, который всегда вдохновлял человека на то, чтобы святость стала фактом повседневной жизни’.

Считается, что шазилитские мистики стали первыми использовать кофе, чтобы бодрствовать во время богослужений и ночных бдений. Многие мистики «трезвых» орденов до сих пор наслаждаются кофе как важным средством, обеспечивающим духовное бодрствование, и строго запрещают употребление спиртных напитков или наркотиков, которые могут породить духовное опьянение и тем самым лишить человека способности к трезвому размышлению.

Чтобы продемонстрировать широкий спектр мистического опыта, накопленного суфийскими братствами, обратимся теперь к истории ордена, который был основан в восточной части мусульманского мира примерно на полвека раньше шазилитского, — ордена Кубравиййа. Его основателем был Абу-л-Джаннаб Ахмад, получивший прозвище ат-таммат ал-кубра, «величайшее бедствие» (см.: сура 79, 34), сокращенно Наджмуддин Кубра. Он родился в 1145 г. в Хиве, в Средней Азии. В годы ученичества (Кубра получил традиционное образование) он много путешествовал по мусульманскому миру, потом, ок. 1185 г., вернулся в Хорезм и был убит во время монгольского нашествия в 1220г. Его могила находится в Ургенче.
Кубра был плодовитым писателем; его девятитомный комментарий к Корану на арабском языке был продолжен его учеником Наджмуддином Дайа Рази, а затем другим выдающимся членом ордена, ‘Ала’ ад-Даула Симнани. Мистические трактаты Кубра о десяти ступенях посвящения для учеников были переведены на ряд языков мусульманских народов; вокруг них возникла также комментаторская литуратура. В книге о правилах поведения учеников образцами для подражания ему служили труды Сулами и Сухраварди.

Главное произведение Кубра — Фава’их ал-джамал ва фаватих ал-джалал — было тщательно проанализировано Фрицем Майером, подготовившим превосходное издание этой книги. В этом произведении излагается учение о мистической психологии Кубра и дается описание визионерского и экстатического опыта, которого может достичь мистик. Нет сомнения, что сам Кубра проделал те небесные путешествия, описание которых он дает, и в своих видениях пересекал космические пространства. Подобно другим суфийским теоретикам он рассматривает человека как микрокосм, заключающий в себе все, что существует в макрокосме; человек может обрести все божественные качества, за исключением степени Аллах ар-Рахман ар-Рахим. Но, как считает Кубра, божественные качества пребывают в определенных местах на небе, и мистик, который достигнет этих пунктов в своем небесном восхождении, может вобрать в себя эти качества. Такие действия он воспринимал как нечто совершенно реальное, поскольку считал «сердце» тонким телом, способным возноситься через небесные сферы. Однако такой опыт может быть реализован лишь после того, как мистик утвердится в строжайшем соблюдении правил десятиступенного Пути, среди которых — воздержание от пищи (насколько это возможно), полное предание себя шейху и абсолютный отказ от собственной воли. В правила Пути включается и так называемый «образ действия Джунайда»: постоянная ритуальная чистота, постоянный пост, постоянное молчание, постоянный уход от мирского, постоянное мысленное поминание Бога и постоянное руководство шейха, который разъясняет ученику значение его снов и видений. Наконец, следует отказаться от сопротивления Божественным приказам и воздерживаться от молитв, совершаемых в расчете на награду в потустороннем мире. Таковы теоретические основы учения ордена Кубравиййа.

Постоянное сосредоточение мистика, пребывающего в уединении, на Божественных именах ведет к мистическому постижению. Наджмуддин Кубра оставил точное описание многоцветных видений света, которые испытывает посвящаемый в процессе своих духовных упражнений: эти явления света могут представлять собой точки, пятна или круги; душа проходит через период черного цвета и период черных и красных пятен, до тех пор пока появление зеленого цвета не укажет на то, что Божественная милость близка, — зеленый всегда считался самым важным цветом, цветом неба.

Орден Кубравиййа разработал сложную систему цветового символизма. Согласно ученику Кубра, Наджмуддину Дайа, белый цвет связан с исламом, желтый — с иман, «верой», темно-синий — с ихсан, «Божественной милостью», зеленый — с итми’нан, «спокойствием», голубой — с икон, «истинной уверенностью», красный — с ‘ирфан, «гносисом», и черный — с хайаман, «страстной любовью и экстатическим смятением». Черный — цвет сущности, той «Божественной Самости», что являет свет, который, оставаясь невидимым, позволяет видеть все остальное»; черный — цвет джалал, «непостижимого Божественного величия», тогда как джамал, «красота Бога», являет себя в других цветах. Однако за пределами Черного Света, постижение которого сравнимо с опытом фана, пребывает «изумрудная гора», воплощающая цвет Вечной Жизни (7, 153; 160).

Возможны и другие последовательности цветов, а кроме того, Кубра признает, что цвета и формы, созерцавшиеся учениками, могут иметь разное значение. Они даже могут иметь разное происхождение, ибо такой превосходный психолог, как Кубра, знает, что хаватир, идеи, рождающиеся у мистика в состоянии уединения, могут иметь как божественное, так и сатанинское происхождение, могут происходить из человеческого сердца, а могут и из низшей души, могут быть внушены как ангелами, так и джиннами. Вот почему ученик всегда нуждается в наставнике, который один способен осторожно посвятить начинающего в глубинный смысл того или иного цвета, формы или мысли.

В состоянии подъема мистик иногда обретает способность читать небесные книги на незнакомых ему языках, написанные неведомыми буквами, и познать небесные имена вещей и живых существ, включая свое собственное вечное имя, отличное от мирского.

В качестве зикра братство Кубравиййа избрало символ веры; по мнению теоретиков, если практиковать зикр при строжайшем условии предварительного затворничества, он оказывает воздействие не только на дыхание, но также на кровь и преображает все естество ученика. В результате адепт постигает, что Великое Имя Бога — «Аллах», точнее, конечное «х» в этом слове.
Одним из необычных аспектов психологического учения Наджмуддина Кубра является концепция шахид ал-гайб, двойника из потустороннего мира, который может являться мистику на определенных стадиях Пути. Эта концепция отчасти напоминает идею Сухраварди Мактула («Убиенного») об ангелической половине души, которая живет вне тела. В основе концепций обоих мистиков, возможно, лежит маздеистская идея о персонификации мыслей человека.

Вполне естественно, что мистик, который придает такое важное значение потусторонней реальности, обратится также к теории химмат и тасарруф. Подобно своим современникам, Кубра считал, что мистик обладает способностью вызывать к жизни некоторые события, направив свою духовную энергию в сферу потенциально возможного, точно так же, как воздействие его духовной энергии позволяет ему руководить другими человеческими существами, формируя их сердца в соответствии с настоятельными требованиями мистического Пути.

Кубра распространил свои мистические теории на территории Средней Азии, а оттуда они проникли в Турцию и Индию. Его ученик Наджмуддин Дайа Рази покинул Хорезм перед монгольским нашествием и переселился в Анатолию. В Сивасе он написал книгу Мирсад ал-‘ибад, которую посвятил ‘Ала’ад-дину Кайкобаду — сельджукидскому правителю Коньи, предоставившему в те же годы убежище Джалалуддину Руми и его семье. Мирсад ал-‘ибад стала од-ной из самых любимых книг мистиков всего персоязычного региона, а вскоре была переведена и на турецкий язык». Ее очень ценили и в Индии: в одной из странных и занятных апологий, доказывающих преимущества ислама перед индуизмом, — Худжжапг ал-Хинд, — мудрый попугай наставляет принцессу в исламской доктрине и при этом цитирует длинные пассажи из Мирсад ал-‘ибадк. Для дальнейшего изучения суфизма было бы весьма желательно сделать хороший перевод этой книги на какой-нибудь из западных языков.

Выдающимся мистическим психологом и философом был и другой кубравит — ‘Ала’ ад-Даула Симнани (ум. 1336), который провел свою молодость при дворе Ильханидов. На Симнани особенно часто ссылаются в связи с тем, что он поставил под вопрос истинность концепции вахдат ал-вуджуд, «единства бы- тия», Ибн ‘Араби (см. гл. 6). Позже, благодаря этой критике, он стал любимым святым Накшбандиййа.

В конце XIV в. Кубравиййа превратилась в самый влиятельный орден Кашмира: именно тогда, согласно легенде, Саййид Али Хамадани переселился в эту страну вместе с семьюстами своими последователями. Отпрыск высокопоставленной семьи, Хамадани в юные годы прошел суфийское обучение, а затем странствовал по Юго-Восточной Азии, побывал на Цейлоне, пока в 1371 г. не добрался до Кашмира. Он является автором нескольких комментариев (включая комментарии на Фусус алхикам) и ряда других сочинений на арабском и персидском языке. Его учение оказало влияние на формирование мистической мысли в Кашмирской долине, которая только сравнительно недавно была исламизирована. Хамадани умер в 1385г. в Свате, но его орден продолжал активно действовать на субконтиненте, хотя с течением времени постепенно утрачивал свою первоначальную силу и в конце концов в Индии был вытеснен такими орденами, как Чиштиййа, Сухравардиййа, Кадириййа, и примерно начиная с 1600 г. — Накшбандиййа. Тем не менее труды кубравитских святых наложили глубокий отпечаток на индомусульманский мистицизм.

Шиммель Аннемари. Мир исламского мистицизма/ Пер. с англ. Н.И. Пригариной, А.С. Раппопорта. — М., «Алетейа», «Энигма», 2000. С. 194-205.

Posted in Исследования, Общие сведения | Отмечено: , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , | Leave a Comment »