Архив электронного журнала «Суфий»

Posts Tagged ‘дервиши’

Искатель фиников

Posted by nimatullahi на Май 22, 2002

ИСКАТЕЛЬ ФИНИКОВ, ПОТЕРЯВШИЙСЯ В ФИНИКОВОМ САДУ


Ткань естества пронизана желаньем.
В глубины самости не проникает Свет.

К чему искать лукавству оправданья,
В жилище «я и ты» для Бога места нет.

Путь к высшей Истине – не торная дорога,
Но если твердо ты решил Ее найти,

Прими, что нету бога, кроме Бога,
Отвергни двойственность и следуй по Пути.

Джавад Нурбахш
(Перевод Б. Тираспольского)

Каждый, вступающий на духовный Путь, чего-то желает.
Для многих это желание обрести духовную силу или просветление, другие стремятся убежать от самих себя или от жизненных невзгод. Некоторые просто надеются на избавление от одиночества или неудовлетворенности, рассчитывая попасть в рай любви и доброты. Словом, вступающие на Путь желают множества различных вещей, как хороших, так и дурных. Все мы чего-то хотим.

И несмотря на то, что Путь, на самом деле, это отсутствие любых желаний, кроме желания Бога, ни один человек не вступает на него ради этого желания. Каждый из нас, таким образом, совершает свой первый шаг, пребывая в заблуждении.

Много лет назад к Учителю пришел один человек, желавший принять посвящение. Казалось, что он чрезвычайно серьезен и искренен в своем намерении следовать Пути. Когда Учитель спросил, зачем он пришел, тот ответил, что его жена умирает от рака, а он слышал, что суфии обладают способностью исцелять. Этот человек стремился стать суфием для того, чтобы вылечить глубоко любимую им жену. Учитель был необыкновенно мягок с ним, но в суфии его не посвятил. После того, как человек ушел, Учитель повернулся к сидящему рядом дервишу и, покачивая головой, грустно сказал: “Ce n’est pas le Sufisme” («Это не суфизм»).

Мы все похожи на этого человека. Как бы благородны ни были наши побуждения, мы не вступаем на Путь, желая Бога, ибо желать Бога значит не желать абсолютно ничего. Желающий Бога ничего не желает вообще. Неверно даже утверждение, что желать Бога значит хотеть быть ничем (так думал и я сам, делая первые шаги на Пути), ведь даже это – желание чего-то. Тот, кто чего-то желает, не смирился полностью пред Богом и не приемлет в своем сердце того, что хочет Бог, каково бы ни было Его желание – даже если это желание оставаться самим собой. Как однажды Учитель сказал ученику, выразившему желание быть исцеленным от «болезни нафса» (самости): «Не думаешь ли ты, что даже стремление очистить нафс само является желанием нафса? Просто помни о Боге».

То, что утверждалось выше, принять поистине трудно. Мы все, к примеру, верим, что вступаем на Путь, намереваясь завершить его. Но на самом деле первоначально никто из нас не имеет ни малейшего желания завершить Путь и достичь Бога, что бы при этом мы сами ни провозглашали. Мы намереваемся не достичь Бога, а обрести то, что желаем, когда приближаемся к Пути – будь то духовная сила, просветление, забвение, стремление быть любимым или даже ничем.

Страшно осознать, что на самом деле ты не стремишься завершить Путь и достичь Бога. Я знаю, насколько это страшно, потому что мне была дарована возможность увидеть эту истину о себе после всего лишь нескольких месяцев пребывания на Пути. Однако, у меня ушли долгие годы на то, чтобы полностью постичь то, что мне тогда было открыто. Еще больше времени ушло на то, чтобы это принять.

* * *

Через несколько недель после того, как я был посвящен, мне предложили поехать в Иран и жить в тегеранской ханаке. Само собой разумеется, я обрадовался возможности быть с Учителем. Приглашение также вызвало у меня ощущение избранности. Это было огромной ошибкой: на Пути нет избранников, здесь все являются одним целым. Ученика, который ощущает, что он лучше других, ждет жестокое разочарование.

Мы прибыли в Тегеран поздно вечером. Шейха, посвятившего меня в орден, его переводчика и меня встречал щуплый старик в полуразбитом грузовичке, казавшемся почти таким же старым, как его владелец. В кабине было место только для двух пассажиров, так что я ехал в кузове, приютившись наверху кучи металлолома и деревянных обрезков. На каждой рытвине, а их было много, я стискивал все сильнее и сильнее железный поручень кузова, поскольку боялся, что меня в любой момент может выбросить из сооруженного кем-то сидения. Вот тебе и упование на Бога.

К тому времени, когда мы въехали на улицу, где находилась ханака, руки у меня ныли, глаза слезились от ветра, а голова раскалывалась от пережитых волнений. Мы ехали по узкой грунтовой дороге и единственное, что я мог разглядеть в темноте, была высокая каменная стена, за которой, видимо, находились дома. На двойных дверях передо мной я увидел скрещенные секиры и чашу для подаяния – символы ордена. Двери отворились. Когда я вошел внутрь, передо мной открылись роскошные сады с деревьями, обрамлявшими лазурные водоемы. Это было несравнимо ни с чем из виденного мной ранее. Сады и водоемы со всех сторон были окружены высоко поднимавшимися в небо стенами. Прямо напротив меня находились три огромные арки, вершины которых заканчивались изысканными узорами из голубых изразцов. От этого захватывало дух и у меня возникло ощущение собственной незначительности.

Была поздняя ночь и Учитель уже ушел спать. Оставались только несколько дервишей, включая трех американцев (хотя потом я узнал что двое из них, муж и жена, приехали погостить из ширазской ханаки). Показав мне помещение, эти двое ушли отдыхать. Оставшийся американец помог мне вынести огромную деревянную кровать, на которой должен был спать я. Мы поставили ее у одного из мерцающих голубых водоемов. Хотя впоследствии я приучился спать на твердом каменном полу чайной комнаты, где мы жили, он, видимо, опасался, что для первой ночевки это будет чересчур. Мне предстояло узнать, что такое культурный шок. Я испытал его не раз за несколько последующих месяцев.

Утром я проснулся от гама, производимого множеством птиц, перемежавшегося ревом пролетавших над головой реактивных истребителей шаха. Все происходящее вокруг казалось настолько странным, что я совершенно растерялся. Мне захотелось сесть в первый же самолет и улететь обратно в Америку. Пока я так лежал, размечтавшись о доме, надо мной раздался голос иранского дервиша, с которым я познакомился накануне. Я не сразу понял, что он обращается ко мне.

– Давай, давай. Нам нужно убрать эту кровать. Учитель внутри чайной комнаты и я не хочу, чтобы кровать была на виду, когда он оттуда выйдет.

Я понятия не имел, почему Учитель не должен видеть кровать и разозлился из-за того, что мне нужно быстро вскакивать с постели, к чему я не привык. Однако, я не был слишком уверен в своей правоте и покорно, хотя и угрюмо, последовал указанию. Кратчайший путь к месту, куда мы несли кровать, проходил мимо открытой двери чайной комнаты и я начал подталкивать кровать в этом направлении. Но неожиданно мой компаньон рванул ее направо, в сторону от чайной комнаты, по направлению к другой части ханаки. Я посмотрел на него как на сумасшедшего.

– Что ты делаешь? Разве кладовка не там? – я указал в сторону чайной комнаты. Он кивнул.

– Там, но я не хочу нести кровать мимо комнаты. Не хочу, чтобы Учитель увидел нас.

Теперь я начал злиться по-настоящему. Уставившись на него, я надменно произнес:

– И почему же нет… если мне будет позволено спросить? Что тут дурного, если кто-то спит на кровати?

Он пожал плечами.
– Это тебе решать. Здесь никто не говорит, что делать и чего не делать. Я просто стараюсь проявлять уважение по отношению к Учителю и не беспокоить его.

Он сделал паузу.
– Кроме того, здесь лучше быть незаметным, насколько это возможно. Я не хочу привлекать к себе внимание.

Это был, как я впоследствии убедился, великолепный совет. Но тогда я был слишком задет, чтобы услышать его. Помню, я подумал, что все это выглядит лицемерным. «Я ведь пока существую; и я здесь нахожусь», – пробурчал я сам себе. Почему же я должен вести себя со смирением, если совершенно не ощущаю его? Кроме того, как я могу уважать того, с кем даже не знаком? Мне всегда было более свойственно не подчиняться, а бросать властям вызов. Я уважал людей за то, что они из себя представляют, а не за их положение. Тем не менее я сдержался и ничего не сказал, а просто последовал за дервишем, неся кровать в противоположную часть ханаки, чтобы не быть замеченным Учителем. Возвращаясь назад, однако, я намеренно прошел мимо двери чайной комнаты. Я попытался заглянуть внутрь, но не разглядел ничего, кроме массивной фигуры человека, сидевшего на бараньей шкуре. Напротив него сидел шейх, посвятивший меня. Его голова была склонена на грудь.

Через несколько минут я услышал свое имя. Сделав глубокий вдох, я смело зашагал вверх по ступенькам, ведущим в чайную комнату: меня не так-то легко запугать. Однако, когда я достиг дверного проема, что-то внутри побудило меня остановиться и склонить голову. Я услышал глубокий резонирующий голос, эхом отдавшийся у меня в груди:

– Садись.
Учитель указал мне место на полу справа от него. Я сел туда, куда мне было сказано. Когда прошло несколько минут, я набрался смелости и взглянул на Учителя. Он оказался моложе, чем я ожидал; лицо его было пугающе суровым и одновременно излучало неописуемую доброту. Черные как смоль, с редкой проседью волосы были зачесаны на высокий лоб. Он расположился на полу за низким столиком и писал что-то на листе бумаги, полностью игнорируя меня.

По мере того, как затягивалось молчание, во мне нарастало раздражение. Я проехал полмира только ради того, чтобы увидеть его. Я отказался от первой настоящей писательской работы, от удобной квартиры, от всех книг, от подруги и даже от своей страны – а он сидит и не обращает на меня никакого внимания, будто я пришел проведать его с другого конца улицы. В своем невежестве и неотесанности я полагал, что мной пренебрегают, и заводился от этого еще больше. Наконец, когда прошли, как мне казалось, часы, он отложил ручку и взглянул на меня поверх очков.

– Итак, почему ты здесь?

Думая, что он задает мне прямолинейный вопрос о том, почему я следую Пути, я приготовился ответить длинно и подробно, восстанавливая те события, которые привели меня в нью-йоркскую ханаку. После нескольких фраз, однако, он нетерпеливо покачал головой и перебил меня.

– Итак, почему ты здесь?

Тогда я решил, что он на самом деле спрашивает меня, как я оказался в Тегеране. Я начал объяснять, что шейх указал на мою леность как причину того, что я не получил докторскую степень, и о своем намерении получить степень в Тегеранском Университете. И опять он перебил меня в самом начале моего рассказа, движением руки приказав мне остановиться.

– Итак, почему ты здесь?

Раздосадованный, ощущая нарастающую злость и чувство обиды, я больше не мог сдерживаться. – Не знаю, почему я здесь, – выпалил я с горечью. Он согласно и с удовлетворенным видом кивнул головой.

– Хорошо. Это правильный ответ. Ты не знаешь.

– Ну, тогда Вы мне скажите. Почему я здесь?

Это был не настоящий вопрос, задаваемый от чистого сердца, а брошенный вызов, источником которого было мое раздражение. Прежде чем ответить, Учитель помолчал, разглядывая меня.

– Я тоже не знаю. Ты не знаешь и я не знаю. Только Бог знает.

Он резко поднялся с бараньей шкуры, на которой сидел, и отодвинул столик. Я поверить не мог, что он действительно уходит, поговорив со мной меньше пяти минут. И ради этого я пошел на такие жертвы, приехав в Тегеран? Я был слишком глуп, чтобы оценить предложенный мне дар – приглашение приехать, дар, состоявший в том, что Учитель игнорирует меня. Как незначительны и мелки были все мои так называемые жертвы. Я не имел ни малейшего представления о подлинной жертве.

Перед тем, как покинуть комнату, Учитель остановился и повернулся ко мне.

– Вот что я тебе скажу. Тобой управляет ум; ты не управляешь своим умом. Сначала тебе нужно научиться быть капитаном собственного корабля. Тогда посмотрим.

Прежде, чем я смог что-либо сказать, он вышел в дверь и исчез.

Я продолжал сидеть в ошеломлении. Он был прав, я знал это, хотя раньше я в себе этого не замечал. Мой ум всегда был моей самой сильной стороной, но и самой большой слабостью. Почти всякий раз, когда я попадал в беду, это было по вине моего ума и той власти, которую он надо мной имел. Мне также было стыдно за раздражение и обиду, которые я продемонстрировал в присутствии Учителя.

В слезах я выбежал из комнаты в поисках места, где я мог бы, в своем унижении, спрятаться, не зная, что в ханаке спрятаться невозможно. В конце концов я уселся на землю в углу двора, где еще были видны развалины фундамента старой тегеранской ханаки. К этому времени солнце стояло в зените, распространяя повсюду свой палящий зной; слезы, мешаясь с потом, бежали по моему лицу. Я знал, что нахожусь на виду у любого, кто посмотрит на меня из стоящих вокруг зданий, но мне уже было все равно.

Неожиданно я увидел американку, приехавшую погостить из Шираза; она направлялась ко мне. «Наконец-то, – подумал я, – появился человек, который сможет меня понять и утешить». Я попытался унять всхлипывания, рассчитывая, тем не менее, что она заметит мои слезы. Я все еще хныкал, когда она подошла и встала надо мной. Я ощутил ее взгляд и посмотрел на нее снизу вверх сквозь солнечные лучи. Она ласково улыбнулась мне и заговорила веселым мелодичным голосом:

– Ты знаешь, тебе не стоит так сидеть на солнце. Иран – не Америка. Ты наверняка получишь солнечный удар. По крайней мере, если хочешь здесь сидеть, покрой платком голову.

Сказав это, она повернулась и ушла на кухню, где занималась хозяйством. Ни слов сочувствия, ни потакания моему нелепому поведению. Лишь практический совет на тот случай, если я хочу так сидеть и вести себя как идиот. Я был добит. Прежде я мог в любой момент вызвать у женщины хотя бы сочувствие. Теперь, кажется, я лишился даже этого.

Совершенно потрясенный, я кое-как собрался с силами и ушел с солнца. Мне не хотелось добавить еще и солнечный удар к остальным обрушившимся на меня ударам. Послонявшись некоторое время по двору в тени деревьев, я наткнулся на мужа этой женщины, сидевшего на цементных ступеньках чайной комнаты. Он деловито писал что-то в записную книжку. Я стоял перед ним с потупленной головой и ждал, когда он взглянет на меня. Прошло некоторое время, прежде чем он наконец перестал писать и заметил меня.

– Да?

Я не знал ни как начать, ни даже что я хотел сказать.
Наверное, мне просто хотелось, чтобы меня обнадежили и посочувствовали.

– Я хотел бы задать вопрос, – пробормотал я придушенно.

– Что ты сказал?

– Я просто хотел у тебя спро… Нет, забудь про это. Мне не следует спрашивать. Я рассчитывал, что он скажет: «Да ну, перестань. Ты можешь поговорить со мной. Можешь спрашивать меня о чем угодно». Я хотел услышать от него, как здесь трудно, услышать слова ободрения. Вместо этого он произнес только одно слово в ответ на мое предложение «забыть про это»: «Хорошо», – и опять принялся писать.

Это было несправедливо. Здесь никто не играл в мои игры, никто не следовал общепринятым правилам. До меня медленно стало доходить, что все мои слезы и жалость к себе не принесут мне ни малейшей выгоды. Так что я вернулся в чайную комнату, сел в углу и занялся поминанием . Этой ночью я спал на полу чайной комнаты.

* * *

Если я представлял себе, что жизнь в ханаке постепенно станет легче, то жестоко ошибался. До тех пор, пока у тебя есть самость, жизнь в ханаке, особенно в присутствии Учителя, остается трудной. И уж что-что, а самость у меня была. Каждый новый день был в точности подобен предыдущему. Не было никаких посторонних развлечений, никаких отклонений. Я просыпался до восхода солнца; обычно меня будил призыв к молитве, доносящийся из ближней мечети. Помолившись, я ел завтрак, состоявший из лаваша, брынзы с резким привкусом (я ее проглатывал с трудом) и чая. После завтрака делать было особо нечего.

Поскольку большинство персидских дервишей зарабатывало на жизнь собственным трудом, мало кто из них находился в ханаке в течение дня, а те, кто был там, редко говорили по-английски. Единственное, что мне оставалось делать, это читать какую-нибудь из немногих привезенных с собой книг, вести записи в дневнике, спать или медитировать. В дни суфийских собраний я всегда мог подмести каменные дорожки и ступени ханаки или почистить два туалета, которыми пользовались дервиши. Иногда ранними вечерами, когда солнце склонялось к закату, мне дозволялось полить растения и цветы, украшавшие двор ханаки. Раз или два в неделю мне даже удавалось выбраться из ханаки и пешком проделать путь к единственному месту, куда я знал дорогу, – к общественным баням. Там я принимал душ и мыл голову. Это было невозможно сделать в ханаке, оборудованной только краном с холодной водой, находившимся снаружи дома.

После нескольких недель такой жизни Учитель однажды спросил меня, не хочу ли я посещать языковую академию, чтобы изучать фарси и подготовиться к поступлению в Университет. У меня никогда не было способностей к иностранным языкам и мысль, что мне надо выучить арабский алфавит, пугала меня. Но к этому моменту ради возможности выбраться из ханаки на пару часов каждый день я бы уже согласился почти на все что угодно.

Учитель сказал одному из дервишей, чтобы тот отвел меня в языковую академию, поскольку один я передвигаться по Тегерану не мог. На следующий день мы отправились искать нужное место. Единственная проблема заключалась в том, что это был месяц рамадан, период поста, и я был не в лучшей форме. Поездка только усугубила мое состояние. Мой спутник отказывался брать такси без абсолютной на то необходимости, поскольку считал, что это потворство слабостям и, следовательно, напрасная трата денег. Вместо этого нам приходилось либо идти пешком, либо, если это было невозможно, ехать в автобусе, проезд в котором стоил меньше цента.

Поездка в языковую академию заняла у нас больше двух часов; отчасти из-за того, что автобус все время останавливался, а отчасти потому, что мы не могли найти дорогу. Мы потратили по крайней мере час, блуждая по серпантину улиц на окраине Тегерана и изнемогая под знойным послеполуденным солнцем. Я не ел и не пил больше восьми часов и мне отчаянно хотелось кока-колы, гамбургер с сыром и жареной картошкой, сливочное мороженое, политое шоколадом. Меня бы устроил и стакан воды.

После регистрации в академии сопровождавший меня дервиш и я направились обратно в ханаку. Не без труда мне удалось уговорить его заскочить в англоязычный книжный магазин, мимо которого мы проехали по пути в языковую академию. Книги были важной частью моей жизни до посвящения и отказ от них был одним из самых мучительных аспектов переезда в Иран. Я ощутил себя в раю при мысли, что проведу час в книжном магазине. Если это рай, тогда что же такое ханака? Об этом я даже думать не хотел.

* * *

Как ни трудна была моя жизнь в ханаке, у нее были несомненные достоинства. Самым значительным из них было то, что Учитель почти всегда был рядом. Каждый вечер, например, мы выносили большую деревянную кушетку, на которую садился Учитель и принимал посетителей. Большинство из них приходило попросить об услуге, спросить совета или получить благословение на то или иное дело. В те вечера, когда происходили суфийские собрания, а ханака была заполнена дервишами, он был слишком занят, чтобы заниматься мной. Но раз в несколько дней, когда все было поспокойней, он вызывал меня и осведомлялся о том, как идут мои дела.

Однажды вечером я сидел у него. Дервиш, выполнявший функции привратника, объявил, что с ним хочет поговорить молодой американец. Учитель кивнул, и в комнату ввели посетителя. Оказалось, что этот человек свободно говорит и по-персидски, и по-арабски, знает наизусть множество стихов Корана и путешествует по Среднему Востоку больше года, стремясь получить посвящение и следовать Пути. Он уже был у шейхов трех или четырех орденов, но все они отказались его принять.

Из его разговора с Учителем у меня сложилось впечатление, что человек этот вполне искренен и не принадежит к числу просто любопытствующих или дилетантов. И в то же время во всей беседе было что-то странное. Вот сидит парень, который провел долгие месяцы, стремясь отыскать Путь; он перенес огромные трудности и пережил разочарования. Теперь он сидит прямо напротив наставника Пути, однако ни разу не выразил желания быть посвященным. Единственное, что его, казалось, волновало, это желание сообщить о страданиях, перенесенных во время поисков Пути, и о своей искренности.

Меня вдруг осенило, что он подобен человеку, который одержим желанием поесть фиников. Этот человек наконец сумел найти дорогу в финиковый сад. Всё вокруг него сделано из фиников или же используется для выращивания фиников; пальмы покрыты финиками, блюда с финиками окружают его, а владелец сада сидит напротив, бросая финики ему. Но единственное, что этот человек может делать, это говорить о том, что ему совершенно необходимо поесть фиников.

По прошествии некоторого времени этот человек спросил Учителя, может ли тот помочь ему в поисках духовного наставника. В ответ Учитель слегка усмехнулся и лукаво посмотрел на меня. Затем он взял лист бумаги и написал на нем стих из Корана, наказав человеку повторять его перед сном по сто раз каждый день. Если на то будет Божья воля, сказал Учитель, то наставник появится. Человек рассыпался в благодарностях и, встав, направился к выходу. В этот момент Учитель махнул ему рукой, чтобы он остановился, и сказал, что если никто его не посвятит, он всегда может вернуться и быть посвященным в наш орден. «Я приму всех тех, кто был отвергнут остальными», – добавил он со смехом.

Но человек так и не пришел.
Тогда мне было жаль этого парня. У меня также было ощущение превосходства, поскольку я полагал, что отличаюсь от него. Разве не сумел я приблизиться к Пути, тогда как он все еще блуждал? Но вскоре я узнал, насколько же я был не прав, насколько я был похож на этого человека. Мы думаем, что совершаем выбор – следовать или не следовать Пути. Но это Бог и только лишь Бог ведет нас по Пути или же сбивает с него – каковы бы ни были наши собственные объяснения и желания.

* * *

Произошло это в обычный день, ничем не отличавшийся от любых других дней в ханаке. Я сидел в чайной комнате, стараясь практиковать поминание. Кроме меня, там был только г-н Кобари, пожилой дервиш, отвечавший за хозяйственные дела тегеранской ханаки – умопомрачительный по своим масштабам труд. (Чтобы показать, насколько он был огромен, следует упомянуть, что после смерти г на Кобари понадобилось пять человек для той работы, которую он в течение десятилетий выполнял один).

Г н Кобари был необычайным человеком в истинном смысле этого слова. Он был маджнун, «безумец», настолько воспламененный любовью к Учителю и Богу, что он был свободен от обычной необходимости странствовать по Пути. Редкий случай в любую эпоху и нечто практически неслыханное в наш век материализма, корысти и эгоизма. Такого человека невозможно, на самом деле, описывать посредством слов. Несмотря на это, или, быть может, из-за этого о нем ходит больше историй, чем о любом другом дервише. Кажется, что каждый, кто знал г на Кобари, может рассказать какую-нибудь историю о нем.

Я размышлял, сидя в этот день напротив г на Кобари, что бы это означало – стать таким искренним влюбленным, как он, хотя бы на единое мгновение. Я знал, что для меня было бы везением обрести даже малейшую долю его преданности, как бы долго я ни следовал Пути.

Через некоторое время я услышал голос Учителя, доносящийся снаружи. Я поднял голову в тот момент, когда он вошел в комнату. Г-н Кобари продолжал заниматься своим делом, забыв, казалось, о внешнем мире. Учитель что-то сказал ему, а тот пробормотал нечто в ответ и продолжал работать. Некоторое время спустя, Учитель произнес что-то еще, а г-н Кобари, сердито ворча, отложил ручку, открыл ящик письменного стола, стоявшего перед ним, и вручил Учителю связку ключей. Учитель, рассмеявшись, взял ключи, подошел к шкафу и отпер его. Он вытащил папку с какими-то бумагами, а затем вернулся и сел напротив г на Кобари. Оба полностью игнорировали мое присутствие. Они молча сидели рядом и, казалось, были соединены некими глубинными узами, как будто это были уже не два разных человека, а единое существо. Я закрыл глаза и опять предался поминанию.

Я не знаю, сколько прошло времени. Понятие времени тогда потеряло для меня всякий смысл. Трудно описывать в словах то, что случилось после: слова принадлежат к сфере ума, а то, что произошло, находилось в сфере сердца, которое безмолвно.

В самый первый день пребывания в ханаке, когда я, развенчанный Учителем, сидел в чайной комнате, я дал себе обет преуспеть в Тегеране настолько, чтобы вернуться в Америку продвинутым искателем на Пути. Кто знает, быть может я даже стану первым американцем, получившим право посвящать других. Так, по крайней мере, я полагал, обманывая сам себя. Теперь, когда я снова сидел в той же самой комнате, я испытывал ощущение, будто меня отрывают от меня самого и от моих детских мечтаний и затягивают в бездну, которую я абсолютно не в состоянии постичь, но могу ее только принять и испытать. Я как бы повис, держась за единственную нить, над безмерной пустотой. Всё, что мне надо было сделать, это отпустить эту нить, чтобы пустота поглотила меня, и я бы тогда лишился самого себя. Мне даже не нужно было ничего делать. Мне просто нужно было не делать, отпустить, и я сердцем знал, что меня больше бы не было. Я стал бы ничем; Путь перестал бы существовать.

Теперь это звучит, наверное, нелепо, но в тот момент я также знал, что никогда больше не захочу гамбургер, или мои драгоценные книги, не захочу позвонить старому приятелю и поболтать с ним, или повидаться с семьей, или быть с женщиной. Я никогда и ничего больше не «захочу». Каждый предмет, всё, что я когда-либо знал и желал, потеряло бы смысл.

Я заглянул в это ничто, в эту бездну, постигая сердцем, что она означает, и просто не смог отказаться от себя. Хуже того, я еще крепче стиснул ту нить, на которой висел. И в это мгновенье я осознал, что на самом деле не собирался завершить Путь, что все мои фантазии о самоотречении и обретении Реальности были именно этим – фантазиями и мечтами. Мне была дарована возможность завершить Путь в одно мгновение, после всего лишь нескольких месяцев странствования по нему, а я был не в состоянии воспользоваться ею: я просто не мог отречься от себя. Я не мог разжать руку.

* * *

Хотя я и пожалел того человека, который, обманывая самого себя, пришел к Учителю, теперь я знал, что на самом деле я ничем от него не отличаюсь. И я тоже был искателем фиников, потерявшимся в финиковом саду. Его цель находилась прямо перед ним, а он не мог – или не хотел – ее увидеть. Но точно так же обстояло дело и с моей целью. И так же – с твоей. Но мы не можем этого принять. Как тот невезучий, обманывающий себя искатель, мы убегаем от нашей цели, а не бежим навстречу ей, поскольку мы не в состоянии отказаться от наших многочисленных мелких привязанностей и желаний. Мы цепляемся за эти привязанности и желания, вожделея к тому, что привело нас на Путь, а не стремимся достичь Бога. Как дети, играющие в лошадки, мы скачем, оседлав палочки, а думаем, что устремились на поле битвы. Однако, при первых же звуках настоящего сражения мы в страхе прячем лица и разбегаемся.

* * *

Через несколько недель после того, как мне была продемонстрирована моя неспособность отречься от себя и отсутствие у меня намерения завершить Путь и достичь Бога, Учитель произнес речь во время специальной церемонии в день суфийского собрания. Вот как заканчивалась его речь: «Люди приходят в ханаку, утверждая, что они ищут Бога. Но на самом деле они хотят нечто другое, не Бога. Они говорят: «Пожалуйста, помолитесь за меня», или: «Попросите у Бога прощения для меня» или «Сделайте то-то и то-то для меня» – всё это ни имеет к Богу никакого отношения. Поступая таким образом, они забывают о ‘слушании сердцем’ – ради которого они здесь и находятся».

Сказав это, Учитель сделал паузу и посмотрел на дервишей. Затем он продолжал: «Сущность суфизма – таслим, смирение перед Богом. Из этого следует, что вы должны полностью смирить себя перед Божьей волей и перестать выпрашивать то, или это, или что-либо вообще. В противном случае вы – не дервиши».

Я и по сей день все еще не могу назвать себя дервишем.

О ты, кто всю жизнь
желал единения с Ним,
Почему ты не ушел
превыше всех желаний
Ради этого желания?

(Магриби)

Пер. с английского — Л.Тираспольский

Опубликовано в журнале Sufi. Issue 7, 1990

Copyright © 1990-2002 братство Ниматуллахи.
Copyright © общ-во «Культура Востока»

Реклама

Posted in Рассказы | Отмечено: , , , , , , , , , , | Leave a Comment »

О суфизме

Posted by nimatullahi на Февраль 25, 2002

Суфизм возник в конце VIII в. н. э. как
мистико-аскетическое течение в “народном исламе”, а

окончательно сформировался только к X – XI вв., став одним из влиятельных теолого-философских учений. Большинство исследователей полагают, что слово “суфизм” (правильно – тасаввуф) происходит от арабского “суф” (шерсть), потому что шерстяное рубище традиционно было одеждой аскетов. Сами же суфии были склонны толковать это название как производное от “сафа” (чистота), подразумевая духовное совершенство аскетов, очистившихся от грехов. Есть также версия, что слово “суфий” происходит от греческого “софия” – мудрость.

Наличие в суфизме многочисленных элементов, нетипичных для традиционного ислама, а также сходство с идеями и образами других мистических течений заставляли исследователей искать идейные истоки исламского мистицизма в неоплатонизме, буддизме, зороастризме и т.п. Не следует преувеличивать роль внешних факторов в формировании суфизма: любая религия имеет собственную мистическую традицию, и влияние на исламский мистицизм заимствованных идей было не больше, чем на сам ислам.

Краткая история суфизма

Во второй половине 8 в. завершается создание правоверных мазхабов, рамки самостоятельной трактовки вероучения значительно сужаются, от мусульман требуется подчинение авторитетам (таклид) и воздержание от личного мнения по поводу религиозных проблем. Такая жесткая регламентация не давала выхода индивидуальной религиозности, превращала веру в рутину. На этом фоне начинается расцвет мистических настроений в среде людей, желающих неформального, личного общения с богом, без посредства давящих авторитетов. Зарождающийся суфизм сразу проявил себя как “диссидентское”, неортодоксальное, идеологически опасное властям течение. Когда в конце IX в. в Багдаде стал господствовать мрачный дух ортодоксии, не один суфий пострадал за свои убеждения, некоторые поплатились жизнью.

К XI в. ситуация изменилась: возникла необходимость “примирения” официальной суфизма идеологической доктрины с суфизмом. Легализация сопровождалась освобождением его от бунтарских черт, которые свидетельствовали о презрении к закону и резко расходились с догматикой ислама. Виднейшую роль в “сращивании” ортодоксии с мистицизмом сыграл знаменитый ал-Газали – “для суфиев – суфий, для факихов – факих”. Усилия ал-Газали и его приверженцев, направленные на примирение суфизма с господствующей суннитской идеологией, были продолжены не только в теоретическом, но и в организационном плане. Первоначально суфии были странствующими аскетами – дервишами. Теперь их начинают объединять братства, базирующиеся в странноприимных домах и заброшенных крепостях. Эти обители – ханака или рибат – представляли собой исламский аналог монастырей, где ищущие бога жили коллективно.

Приблизительно к XIII в. на базе ханака возникают образовательные центры во главе с наставниками (шейхами), которые обучают послушников (мюридов) особому пути богопознания – тарика. Теперь свободный индивидуальный поиск пути слияния с Абсолютом стал ограничиваться рекомендациями конкретной школы, которую тоже называли тарика. Члены суфийских братств все больше попадают во власть личной воли шейхов-наставников, приобретающих абсолютный авторитет. Власть шейха начинает передаваться по наследству, суфийские ордена приобретают иерархическую организацию и начинают выполнять, помимо религиозных, политические функции. Ордена удерживают верующих от ереси, от прямого выступления против ортодоксальной религии, направляя духовный протест в регулируемое русло. Позитивные элементы, которые отличали суфизм ранее, начинают утрачиваться; свободомыслие и оригинальность суждений остаются в прошлом.

Суфийские ордена постепенно вырождаются, общее падение интереса к религии и упадок исламского мира сыграли в этом весомую роль. Так продолжалось до последнего времени. “Исламский бум”, свидетелями которого мы с вами сейчас являемся, воскресил угасший интерес к суфизму. Суфизм становится для Европы еще одним модным экзотическим увлечением; для исламского мира он – часть тех традиций, возрождение которых является залогом самостоятельности и успешности мусульманского пути развития, воскрешения религиозной культуры. Интерес к суфизму проявляют не только историки и религиоведы, но также психологи, для которых суфийская психофизическая практика имеет смысл как древняя традиция психотерапии.

Бог, природа и человек

Суфизм – широкое идеологическое течение, а не единая философская система. Отдельные его школы разрабатывали отличающиеся друг от друга теолого-философские учения о боге и бытии, между суфиями разных направлений не было полного единства мнений. Однако наиболее влиятельной онтологической концепцией в нем считается идея “единства бытия” – вахдат ал-вуджуд, сформулированная Ибн Араби – одним из самых знаменитых и, наверное, самым философичным из суфийских мыслителей. Наиболее важным его сочинением является трактат “Геммы мудрости” (другой перевод “Мудрость пророков”), где разрабатывается монистический принцип единства бытия.

Бог для Ибн Араби – это Абсолют, бытие первого уровня, единственная подлинная реальность и абсолютное совершенство. Сотворенный мир – результат стремления бога познать самого себя, проявить собственную сущность, вызванного “печалью одиночества”. В одном из хадисов, признаваемом лишь суфиями, бог отвечает на вопрос, почему он создал мир: “Я был скрытым Сокровищем, и я захотел стать известным”.

Бог проявляет себя в двух формах:

1) в Божественных Именах, которые раскрывают грани Единого своими значениями, будучи, одновременно, идентичными господу и отличными от него из-за своей ограниченности и определенности;

2) в формах материального мира.

Божественные имена – не просто категории. фиксирующие свойства Бога, но универсальные идеи, которые, не имея собственного реального существования, тем не менее, присутствуют в сознании. Как платоновские идей, они делают возможным индивидуальное бытие, при этом сами оставаясь только в интеллигибельной реальности. Творимый мир вещей же – это непрерывное богопроявление, переход возможности в действительность, манифестация бога в бесконечном разнообразии.

Знай, что мир есть с начала и до конца зеркало,

В каждом атоме – сотни сияющих солнц.

Если ты рассечешь сердце одной капли воды,

Из него появится сотня чистых океанов.

Если ты вглядишься внимательнее в каждую песчинку,

То сможешь в ней увидеть тысячи Адамов.

Божественное бытие, проявляясь в феноменальном мире, постоянно стремится вернуться к себе, к своему первоначальному состоянию. Это возвращение к Единому осуществляется Совершенным человеком – венцом божественного творения. По отношению к окружающему миру он – как драгоценный камень в перстне-печатке (гемма). Человек есть микрокосм, подобие всего творения, и из-за этого он может выступать посредником между богом и миром, сочетая в себе божественное и тварное начало. Суфизм всегда балансировал на опасной грани отождествления человека с богом. Знаменитый ал-Халладж поплатился жизнью за то, что говорил: “Я есмь Истина!” – то есть “Я есть Бог”. Ибн Араби исправляет крайности, замечая, что “Я есть Бог” не означает, что “Бог есть я”, бог не отличается по сущности, но он гораздо более объемен, содержа в себе все существующее. Бог одновременно имманентен и трансцендентен миру.

Путь к богу

Основной интерес суфиев – поиск ответа на вопросы, что есть бог, возможно ли его постижение, что нужно для этого делать. Познание бога разумом невозможно, ведь мир не существует сам по себе, он только манифестация бога во времени: “Разум – тень божья, бог – солнце. Какую силу может иметь тень перед солнцем?” Разум полагается на чувственные данные, а чувства обманывают нас, их заключения поверхностны и неистинны. Схватывая множественное, они не могут постигнуть единого. Необходимо “прямое”, непосредственное видение истины, которое дается лишь в мистическом опыте.

Момент переживания истины описан во многих мистических традициях помимо суфизма. Здесь он уподобляется ослеплению, ассоциируется с огнем, пламенем и любовной страстью. Истина постигается в момент внезапного озарения. Но несмотря на внезапность прихода момента истины, подчеркивается необходимость подготовки к этому состоянию. Для этого существует “путь” – тарика – овладевание комплексом специальных знаний, аскетическая практика и психофизические упражнения, подводящие ищущего к порогу богопознания.

Мистическая интуиция суфия направлена почти исключительно на самонаблюдение: “О те, кто взыскует бога! Нет нужды искать его, бог – это вы!”. Для постижения истинного “я” следует отречься от “я” феноментального: страсти, предрассудки, укоренившиеся обычаи и нравы, установки официальной религиозной доктрины – все это должно быть отброшено. Тогда в глубине, в самой сердцевине своей сущности, человек увидит бога.

Я сбросил самого себя, как

змея сбрасывает кожу.

Я заглянул в свою суть и…

о, я стал Им!

Такое обновление “я” суфии сравнивали со смертью и воскрешением. Когда пропадает ощущение отдельности, ограниченности, разделения на субъект и объект, тогда происходит осознание единства бытия. Эмоции, заглушающие голос разума и будоражащие воображение – вот что становится наиболее ценным инструментом в богопознании. Центральной темой в суфизме становится всепоглощающая любовь к богу, в которой ищущий доходит до самозабвения и “растворения” в боге.

С особой силой эта тема проявилась в суфийской поэзии, где метафорически через отношения поэта и возлюбленной описывается путь ищущего к богу. Всепоглощающая, беспредельная любовь к истине “зашифровывается” метафорой страсти к недосягаемой красавице. Обычно мистик изображается в роли Меджнуна, обезумевшего от любви. Мистический экстаз же описывается как опьянение, безумство. Знаменитый суфийский поэт Ибн аль-Фарис писал об этом:

Чтоб охмелеть, не надо мне вина –

Я напоен сверканьем допьяна.

Любовь моя, я лишь тобою пьян,

Весь мир расплылся. спрятался в туман,

Я сам исчез, и только ты одна

Моим глазам, глядящим внутрь, видна.

Так, полный солнцем кубок пригубя,

Забыв себя, я нахожу тебя.

Когда ж, опомнясь, вижу вновь черты

Земного мира – исчезаешь ты.

Для суфизма, как и для многих мистических традиций, характерно противопоставление духовной элиты – людей, способных понять эзотерическое учение, простым людям. Познание истины доступно немногим избранным – так комментировали суфии кораническое изречение: “Кого желает Аллах, того сбивает с пути, а кого желает, помещает на прямой дороге” (6:39). Отсюда желание замаскировать, уберечь от невежественного, ложного истолкования сокровенные истины, стремление к аллегорическому языку, отказ от словесного, отчужденного от передатчика, выражения духовного опыта, требование непосредственной передачи традиции от учителя к ученику. Поэтому так богато представлены в суфийской литературе притчи, иносказания, разработана целая система знаков и аллегорий, понятная только посвященным. Следовательно, следует быть осторожным при трактовке особенно персидской лирики, где под метафорами вина, любовной страсти, соловья и розы, мотылька и свечи могут быть зашифрованы суфийские мистические идеи.

Святые и наставники

Вопреки официальному исламу, суфизм признают существование святых (вали) как высших авторитетов в знании божественной истины. Каждый вступающий на Путь (тарика), должен избрать себе наставника, чтобы следовать за ним, как слепой за поводырем. Беспрекословное подчинение шейху было нормой для мюридов. Только тот, кто наконец достиг знания Истины, приобщился к божественному свету и созерцал Единое, мог выбирать самостоятельно свою линию поведения. Зато для такого человека отпадали все общепринятые нормы и законы.

Суфизм закрепил в исламской мифологии веру в “бессмертных”. Их четверо: Идрис, Ильяс, Иса и Хадир (Хизр). Аллах даровал им бессмертие и волшебные способности, чтобы они поддерживали в людях веру. Первые трое происходят из библейских сказаний, а Хадир – типично суфийская легенда. Его идентифицируют с безымянным “юношей”, который в 18-й суре Корана (аяты 59 – 81) подвергает испытанию пророка Мусу. Он знает тайны, скрытые даже для пророка. Для суфиев он – главный наставник, направляющий людей на истинный путь. По преданиям, Ибн Араби несколько раз в жизни встречал Хадира. Хадир вечно юн, он живет на островах, летает по воздуху, вечно странствует и приходит на помощь людям на море и в огне, стоит только произнести его имя. Он ассоциируется с зеленым цветом, растительным царством и водой. Он подсказывает ищущему правильный путь, и мистики видят в нем “внутренний голос” человека, которым с ним говорит его собственная истинная сущность.

Святые суфизма постепенно выстраиваются в невидимую иерархию. Общее число вали, по уверениям теоретиков суфизма, составляет 356 или 500. Разные авторы предлагают разные варианты иерархии святых, например такая:

300 ахйар (“лучих”)

40 абдал (“заместителей”)

7 аусад (“опор”), каждую ночь совершающих обход Вселенной

3 нукаба (“вождей”) и, наконец,

1 кутб (“полюс мира”)

Со смертью кого-либо вся иерархия приходит в движение, ее члены перемещаются, занимая место старшего по рангу. Реально в период расцвета суфийских братств практически в каждом селении или квартале был свой вали, почитавшийся как чудотворец и носитель божественной благодати. Власть имущие часто стремились заручиться их поддержкой, поскольку авторитет вали у простого народа был очень высок. Руми писал: “Знай, что подобно омовению песком, когда поблизости есть вода, традиционное знание рядом с дыханием кутба эпохи!”

Кутб – это верховный святой, “совершенный человек”, заместитель бога на земле и посредник в его отношениях с людьми. Ему ведом тайный (батин) смысл пророческого откровения. Этот персонаж из суфийской идеологии поразительно напоминает исмаилитские концепции имама. В мире одновременно может находиться только один кутб, поэтому его и называют “полюс времени” и “владыка эпохи”. С помощью подчиненный ему святых он поддерживает угодный богу миропорядок, распределяя в мирах животворную “божественную милость” – эманацию (файд). В большинстве случаев кутбы наделены тайной властью и неведомы большей части людей. В принципе кутбом могут называть человека, достигшего совершенства в какой-то “стоянке” (макама) на пути богопознания, вообще любого вали, поэтому Ибн Араби считал, что даже самая малочисленная община верующих имеет своего кутба, вокруг которого вращается ее жизнь. Считается, что кутб эпохи постоянно пребывает в Мекке, но сверхьестественные способности могут ему позволить мгновенно переместиться в любое место. Кутбами называли основателей нескольких суфийских братств: ал-Джилани (кадирийя), ал-Бадави (бадавийя), ар-Рифаи (рифаийя), ад-Дасуки (дасукийя). Ибн Араби тоже считается кутбом.

При посвящении в суфийское братство принято было произносить клятву примерно следующего содержания: “О Бог, я каюсь и принимаю учителем шейха в качестве наставника в этом и следующем из миров… Я буду повиноваться ему словом и делом, открыто и косвенно. Укрепи меня, Боже, в моей покорности ему и его тарика в этом и другом мире… Клянусь на посещать другого вали живого или мертвого… Не испытывать враждебности или недовольства по отношению к своему шейху… Я буду верить всему, что он говорит о добродетелях… Я клянусь не критиковать ничего, даже если что-то покажется мне странным в этом тарика…” В тарика могло быть немало странного!

В целом, предписания шариата обязательны для новичков, только вступивших на путь совершенствования. Мистики, выступавшие за непосредственный контакт с богом, отрицали необходимость соблюдения формальных предписаний официальной религии. Например, они не считали обязательным второй “столп веры” – пятикратную молитву вслух. Они считали более важным молчаливое общение с богом – “тайную беседу” и “поминание имен бога” – зикр. “…Поминанием Аллаха успокаиваются сердца”, – сказано в Коране (13:28). Различают два типа зикра – молчаливый и поминание вслух, сопровождаемый обычно специально поставленным дыханием и ритмическими движениями, приводившими суфия в состояние экзальтации. Слушание музыки и радения с танцами – сама, практиковавшиеся некоторыми суфийскими орденами, резко осуждалось ортодоксией, и даже некоторыми суфийскими братствами (нашкбандийя). Зато другие братства (маулавия) прославились ритмическими танцами, за которые их прозвали “кружащимися дервишами”. Основатель ордена Руми сравнивал кружащихся дервишей с виноделами, мнущими ногами виноград и рождающими “духовное вино”. Эта ассоциация типична и для христианских мистических сект, например христоверов (хлыстов), также практиковавших радения с коллективными танцами, когда верующие кружились вокруг своей оси, доводя себя до состояния транса.

Хаджжу – паломничеству в Мекку – суфии противопоставили “паломничество” в глубины собственной души. Вместо традиционного хаджжа, они практиковали поклонение могилам святых наставников, что воспринималось ортодоксальным исламом как явное идолопоклонство. В свою очередь суфии считали таковым возвеличивание мечетей как особых, святых мест, говоря, что бога легче встретить в собственном сердце. чем в переполненном людьми храме. Руми писал:

О, ослы! Мечеть – символ, погребок – истина.

Единственная истинная мечеть – та,

что находится в сердцах наставников.

Мечеть, расположенная в сердцах святых, —

место поклонения для всех: там пребывает Бог.

Также плохую службу репутации суфиев сыграло их отношение к свободе воли и к главному своевольнику – Иблису (библейский сатана). Идея, что ищущий может, приложив усилия, достичь уровня “совершенного человека” содержит вызов традиционному мусульманскому фатализму. Для испытания качеств человека, Бог, по мнению некоторых суфиев, добровольно ограничивает свое всемогущество, как писал Ибн ал-Фарид:

Вложи в его руку меч, избавь его от бессилия.

Пусть он станет либо борцом за веру, либо грабителем.

Мы оказали милость человеку, дав ему свободу воли.

Половина стала пчелами, половина – змеями.

Другие же мистики, почувствовавшие нисхождение на себя божественного света, полную отдачу своей воли воле божественной превращали в реальную вседозволенность. “Все, что Бог вкладывает в мою душу – истина”, – заявляли они, и считали, что раз они полностью отреклись от своей воли, то все, что они делают, – выражение воли Бога. Поэтому некоторые суфии позволяли себе не только пренебрегать заповедями веры, но и просто нарушать закон.

Всеохватный монизм, заявления, что “Бог во всем” тоже таили в себе теоретическую опасность: для тех, кто считает, что Бог – это все, и значит, все – благо, зло как таковое приобретает сложный статус. Зло – это тоже способ манифестации божественного Абсолюта. Тогда Иблис, искушающий людей, – союзник Бога в испытании человека. В суфизме возникает тенденция к реабилитации сатаны. Ряд выдающихся суфиев, например знаменитый ал-Халладж, воспевали “подвиг” сатаны, пострадавшего за веру в единобожие. Как мы помним, этот ангел был низвергнут из рая за то, что не захотел поклониться Адаму! И причиной измены сатаны мог быть только сам Бог, давший ему особое место, особый статус, отличающий его от других ангелов. Экстатически настроенные мистики заявляли, что “быть проклятым Богом в тысячу раз предпочтительнее, чем поклоняться чему-то, кроме Бога”. Отсюда тенденция к нравственному самоуничижению, характерная для некоторых суфиев, отказ не только от собственной личности, но и от всех достоинств, от самой добродетельности в конце концов, совершенное смирение, вплоть до стремления погибнуть от рук единоверцев.

Суфизм в современном мире

Среди традиционалистски настроенной части мусульман как в средние века, так и сейчас бытует мнение, что суфизм настолько противоречит духу и догме ислама, что его следует квалифицировать как ересь или даже “псевдорелигию”. С другой стороны, тенденция к религиозному возрожденчеству, охватившая мусульманский Восток, сильно оживляет интерес к мистической традиции. В мусульманских странах, подвергшихся в 19 – 20 вв. сильной секуляризации, суфийские братства оставались едва ли не самыми стойкими оплотами религиозности. Однако их не напрасно обвиняли в том, что братства сильно растеряли былой духовный пафос, закоснели, в них проникла коррупция, а иногда шейхов обвиняли даже в сговоре с иностранными колонизаторами и местными консервативными кругами. В ряде мусульманских стран деятельность братств была приостановлена или даже полностью запрещена.

Многие из мусульманских реформаторов смотрели на суфизм как на одну из самых косных и мешающих прогрессу форм духовной жизни. Однако, романтический мистицизм продолжал вдохновлять поэтов, писателей и революционеров. Ясно видя слабые стороны современного суфизма, теоретики мусульманского возрождения хотят воскресить такие его стороны, как независимость суждений, свобода от догматизма, дух нравственного подвижничества. Иногда суфизм представляют как альтернативу фундаментализму, символ установки на отказ от традиционного уклада и перестройку общественной жизни. Суфизм – принципиально мирное, и в корне своем аполитичное течение. Однако в истории ему уже приходилось играть политическую роль и становиться идеологией вооруженной борьбы. В противовес политизированному, жесткому и не склонному к компромиссам традиционализму, суфизм со своей открытостью влияниям и мирным характером предстает удачным вариантом идеологии, способствующей прогрессу и межкультурному диалогу.

http://www.lichnoe-delo.narod.ru/mk/sufi/sufi.htm

Posted in Общие сведения | Отмечено: , , , , , , , , , , , , | Leave a Comment »

А.Нурбахш. Ученик любви

Posted by nimatullahi на Февраль 7, 2002

Алиреза Нурбахш

УЧЕНИК ЛЮБВИ
(воспоминания о Хасане Кобари)

Не говори напрасных слов:
«Она ушла, и пуст остался Град любви».
Ведь в мире много совершенных Мастеров,
Но где же искренних учеников найти?


(Хасан Кобари)

Мне всегда хотелось понять, что заставляет некоторых людей столь же непоколебимо верить в учителя и в духовный путь, как другие верят в ежедневный восход солнца. Как мне кажется, существуют два типа людей с сильными религиозными убеждениями. Один из них широко распространен в наше время. Эти люди настолько догматичны в своих убеждениях, что считают своим долгом навязывать их другим, иногда даже силой. Люди подобного рода — фанатики, и о них нечего и говорить.

Люди, принадлежащие к другой категории, много не говорят и не стремятся обратить нас в свою веру. Как ни старайся, невозможно до конца понять, каковы их убеждения. Это истинные мистики и у них совершенно особый подход к духовности. Такие люди олицетворяют её, будучи людьми дела, а не слова. Они обращаются к нам своими поступками, мало заботясь о том, верим ли мы в них или нет. Иными словами, они живут духовной жизнью, в то время как остальные растрачивают свое время в беспокойстве по поводу того, что же такое духовность.

Хасан Кобари был одним из таких подлинных мистиков. Выросший в провинции Гилян на берегу Каспийского моря, г-н Кобари уже был человеком средних лет, когда он впервые пришел в ханаку ордена Ниматуллахи в Тегеране. Тридцать лет он отдал государственной службе и ко времени появления в ханаке был высокопоставленным чиновником в министерстве финансов, обладающим большой властью и влиянием. Тем не менее, после посвящения в суфии д-ром Нурбахшем, в то время молодым шейхом, он покинул государственный пост и оставил все, что достиг в мире, всецело посвятив себя пути Любви.

Г-н Кобари почти не говорил о суфизме – он вел жизнь суфия. Если кто-то настаивал, то мог услышать несколько слов о суфизме, но даже это случалось редко. Чтобы разговорить его, нужно было сильно потрудиться и убедить его, что нуждаешься в совете для каких-либо практических целей. Помню, как однажды кто-то спросил его о значении своего сна. В ответ г-н Кобари извинился и сказал, что не знает ничего о толковании снов, добавив, что главное не понимать сны, а принимать их как ниспосланные Богом, равно как и все остальное, а также постоянно поминать Его. Затем он попросил этого человека выполнить какое-то поручение для ханаки, сказав, что это намного полезней.

Уму западного человека этот подход к духовности, несомненно, покажется странным. Ведь обычно думают, что духовная концепция должна быть сперва в какой-то степени понята, прежде чем начинать применять её в жизни. К примеру, если я не знаю значения и важности зэкра (поминания), то как я могу применять его на практике? Подход г-на Кобари был иным: понимание придет позже, после того, как дервиш начнет выполнять свои обязанности. Для него духовная жизнь была жизнью самоотверженных поступков, а понимание этих поступков и их значения приходило только после полного погружения в них. Помню, однажды он сказал: «По-настоящему понять боль можно, только почувствовав, пережив ее. А изучение различных теоретических рассуждений о боли, хотя и интересно, однако не дает возможности до конца понять, что это такое «.

* * *

Впервые я встретил г-на Кобари, когда был еще совсем молод и, конечно, очень наивен. Тем не менее, он принял меня радушно и с уважением – так, как он принимал каждого. И хотя он был дервишем уже много лет, никогда он не вел себя с чувством духовного превосходства, всегда обращаясь со мной как с равным. В конце концов я почувствовал себя непринужденно в его присутствии и следовал за ним по пятам большую часть дня.

Поскольку в ханаке всегда можно найти какое-то занятие, он позволял помогать ему в повседневной работе, такой как поливка растений, раздача чая, подготовка к изданию книг, выпускаемых орденом. Он твердо верил, что вся работа в ханаке должна быть сделана, насколько это возможно, экономно, но самым трудным способом. В какой-то момент мне надоело пользоваться маленькой лейкой для поливки множества растений возле ханаки, и я решил поливать их из шланга. Как только г-н Кобари увидел у меня в руках шланг, он упрекнул меня за мою лень, сказав, что я трачу воду понапрасну и что я выбрал самый легкий способ поливки. «Работа в ханаке, – продолжал он объяснять, – направлена на обуздание нафса, а он всегда стремится выбрать путь наименьшего сопротивления». В то время смысл его замечания был мне непонятен. По своей наивности я думал, что главное – это выполнить работу, а не то, как ее сделать. Только спустя годы я в конце концов увидел истинность его слов.

Г-н Кобари с таким постоянством и такой истовостью сражался против мирских желаний нафса, что я иногда сомневался, есть ли у него чувство «Я» вообще. Против каждой своей негативной мысли он предпринимал решительные меры. Однажды в присутствии двадцати, или около того, дервишей мы сверяли корректуру с арабской рукописью. Хорошо зная арабский язык, он читал арабский текст рукописи вслух, в то время как я смотрел, соответствует ли отпечатанная версия тому, что он читал.

Когда мы сделали половину работы, раздался звонок в дверь. Вошел мулла, у которого была назначена встреча с Мастером; он сел с нами и стал ждать. Через некоторое время он попросил чаю и начал читать всем нравоучения. Г-н Кобари послушал его несколько минут, затем повернулся ко мне и сказал, что нам надо продолжить работу. К моему полному изумлению он стал читать арабские слова с ошибками, особенно стихи Корана. Как только мулла услышал неправильное чтение г-на Кобари, он начал его поправлять.

Следующие полчаса мулла беспрерывно, очень грубо и оскорбительно делал замечания г-ну Кобари. Каждый раз г-н Кобари извинялся и просил у муллы прощения. После того как прошла, как казалось, целая вечность, муллу наконец вызвали к Мастеру. Уходя, он приказал г-ну Кобари вообще прекратить чтение, напомнив, что неправильное чтение Корана является богохульством.

В течение этой сцены я был вынужден призывать все свое самообладание, чтобы не оскорбить и не обругать муллу. Действия г-на Кобари привели меня в замешательство. Когда в этот же день чуть позднее мы наконец оказались одни, я спросил его, почему он так вёл себя с муллой и нарочно неправильно произносил арабские слова. «В тот момент, когда я увидел муллу, – ответил он, – мне пришло в голову, что я лучше его. Я настолько устыдился этой мысли, что должен был загладить вину перед муллой и искать прощения за свое высокомерие и чувство превосходства».

Он жил очень просто, хотя у него и были средства вести весьма обеспеченный образ жизни. Половину своей пенсии он отвел на каждодневные нужды ханаки, а другую половину – на свою семью, состоявшую из его жены и старой служанки, с которой он обращался как со своей сестрой. В его доме было две комнаты и небольшая кухня. Рядом с домом находился сад. По утрам он обегал весь Тегеран, выполняя различные поручения для ханаки: проверял, как идут дела в типографии, покупал продукты, ходил в банк и делал многое другое, необходимое для повседневной жизни ханаки. Выполняя все это, он стремился быть настолько экономным, насколько это возможно. Например, он старался не пользоваться общественным транспортом и ходил пешком, за исключением тех случаев, когда без транспорта было не обойтись. Тогда он ехал в автобусе, а не в такси, совершенно не думая о связанных с этим неудобствах.

У г-на Кобари всегда можно было чему-нибудь поучиться. Как-то он разрешил мне сопровождать его при выполнении одного поручения. Зная его нежелание пользоваться общественным транспортом, я приготовился к тому, что нам придется долго идти пешком. К моему удивлению он настоял на том, чтобы мы взяли такси, так как я был его гостем. Заметив мое замешательство и огорчение, он сказал: «Суфизм — это отсутствие привязанности к чему бы то ни было. Даже отказ от поездок на такси может стать привязанностью».

Выполнив свои повседневные дела, г-н Кобари уходил домой пообедать со своей женой. Хотя он редко приглашал кого-либо к себе, тех, кто к нему заглядывал, он всегда встречал радушно, и люди шли к нему в дом без приглашения в надежде провести несколько минут вместе с ним. Я сам часто удостаивался чести обедать у него дома. Пообедав, мы обычно в течение получаса смотрели небольшой черно-белый телевизор, который прислала в подарок его дочь.

Поразительно, но даже смотря телевизор он сохранял ощущение Божественного присутствия. Однажды мы смотрели сериал под названием «Дым оружия» (в то время некоторые американские сериалы были очень популярны на иранском телевидении). По ходу действия один из персонажей жертвует своей жизнью, чтобы спасти человека, с которым был едва знаком. Г-н Кобари был так потрясен этим, что начал всхлипывать, а затем, дрожа всем телом, повернулся ко мне и тихо сказал: «Это — любовь. Я всё ещё очень далек от неё». Услышав эти слова, я тоже начал плакать, охваченный состоянием г-на Кобари. Позже, вернувшись домой, я понял, что это и есть разница между человеком, близким к Богу, и нами: он постигает Божественную красоту там, где мы видим всего лишь актерскую игру.

В течение двадцати пяти лет г-н Кобари ежедневно с двух часов пополудни до десяти часов вечера находился в тегеранской ханаке, никогда не уходя, пока кто-нибудь еще оставался там. Он всегда принимался за самую тяжелую и грязную работу, подавая пример всем дервишам. Хотя он и отдал годы служению в ханаке и заслужил самое почетное место во время собраний дервишей, он продолжал сидеть в прихожей, где дервиши оставляли свою обувь.

Комната для чаепития в ханаке, где всегда находился и работал в течение дня г-н Кобари, становилась своего рода местом для воспитания дервишей, по крайней мере, тех из них, кто мог понять, что происходит. Он учил примером, искренне предлагая свои услуги всем, кто нуждался в них, не дожидаясь, пока его попросят и не ожидая ничего взамен. Хотя он отвечал за все хозяйство ханаки, я никогда не слышал, чтобы он непосредственно приказывал кому-нибудь. Он давал понять дервишам своими действиями, что необходимо сделать и как это сделать правильно. Он первым принимался за любое задание, сам начинал трудную и неприятную работу, выполняя ее без следа гордости или самодовольства.

В то же время для него не существовало незначительной работы, если это касалось другого дервиша, кто бы ни был этот дервиш и каковы бы ни были обстоятельства. Однажды только что посвященный дервиш сидел на собрании суфиев. Случилось так, что г-н Кобари проходил мимо него и дервиш не нашел ничего лучшего как попросить у него чая. Несколько дервишей вскочили, чтобы принести чай вместо г-на Кобари, но он попросил их сесть и сам сходил за чаем для новичка.

С того момента, как г-н Кобари приходил в ханаку и до того, как он ее покидал, он был постоянно занят. В этом выражалась его преданность Мастеру и дервишам, чье благополучие он ставил выше собственного. Один из старых дервишей рассказал следующую характерную историю. Однажды в особенно холодную зиму этот дервиш гостил в тегеранской ханаке. Он видел, что г-н Кобари ушел из ханаки как обычно в 10 часов вечера. Два часа спустя дервиш все еще не спал. К своему удивлению он заметил г-на Кобари, пробирающегося обратно в ханаку. Озадаченный, он смотрел, что же тот собирается делать. Открыв кладовку, г-н Кобари достал канистру с керосином и заправил обогреватель в той комнате, где спали дервиши. Затем он удалился так же незаметно, как и пришел.
На следующий день дервиш спросил у г-на Кобари о прошлой ночи. Тот, поколебавшись немного, объяснил, что когда он пришел домой и лег в постель, ему пришло в голову, что в той комнате, где спали дервиши, в обогревателе может закончиться керосин, станет холодно, и это причинит дервишам неудобство. Поэтому посреди холодной зимней ночи он встал и отправился пешком в ханаку, желая убедиться, что дервиши не замерзнут. Если бы дервиш не увидел его той ночью, никто, конечно же, не узнал бы об этом самоотверженном поступке. Кто знает, сколько еще таких поступков совершил г-н Кобари? Из них состояла вся его жизнь.

Каждый, сталкивающийся с г-ном Кобари, включая и тех, кто не знал его как суфия, попадал под его влияние. Он относился ко всем с большим уважением, оставаясь в то же время абсолютно правдивым в своих отношениях с людьми. Во время одного из наших многочисленных совместных выходов я сопровождал его в типографию, где мы должны были встретиться с заведующим переплетным отделом. Это был мужчина средних лет, который был очень расположен к г-ну Кобари и всегда назначал приемлемую цену за переплет.

Как обычно, г-н Кобари был очень учтив с этим человеком. Когда мы присели, чтобы обсудить цену за переплет выходящей вскоре книги, тот внезапно повернулся к г-ну Кобари и сказал:
– Не может ли это подождать? Я хочу узнать Ваше мнение о гораздо более важном деле.
И он рассказал г-ну Кобари, что решил стать суфием и был бы признателен, если бы тот спросил Мастера о возможности посвящения.
Без всякого колебания г-н Кобари покачал головой и сказал переплетчику, что суфизм не принесет ему пользы. Ошеломленный такими словами и зная о преданности г-на Кобари суфизму, этот человек спросил:
– Как это может быть?
– Потому что если Вы станете суфием, – ответил г-н Кобари, – то будете не в состоянии брать с нас деньги за переплет книг. Вы думаете, что сможете отказаться от этих денег?
Человек опустил голову и надолго замолчал. Наконец г-н Кобари нарушил тишину, сказав ему:
– По правде сказать, я пришел к выводу, что каждый человек по-своему является суфием, даже не осознавая этого. А теперь давайте поговорим о цене за переплет книги, так как это дело более насущное.

После смерти г-на Кобари переплетчик вернулся к своему решению и был посвящен в суфии.
К концу своей жизни г-н Кобари настолько ослаб, что с трудом мог ходить из дома в ханаку и обратно, так что однажды Мастер попросил его переехать в ханаку. Г-н Кобари чрезвычайно обрадовался этому приглашению Мастера, так как переезд в ханаку всегда был его мечтой. Не раз он говорил мне, что единственное, чего он все еще хочет от Бога, – это иметь возможность жить и умереть в ханаке, среди дервишей и рядом с Мастером.

Нет нужды говорить, что сначала он был очень взволнован возможностью жить в ханаке. После двадцати пяти лет он, наконец, собирался жить в том месте, которое так любил. Вскоре, однако, он понял, что намного легче было ходить в ханаку каждый день, чем жить в ней. Поселившись там, он постоянно волновался, иногда доходя до одержимости, о благополучии дервишей и положении ханаки. В какой-то момент после переезда он обнаружил, что больше не может спать, чувствуя себя обязанным всё проверять и перепроверять, и вскоре очень сильно заболел. В конце концов положение стало настолько серьезным, что он попросил у Мастера разрешения вернуться домой и спокойно умереть, что и произошло.23 марта 1978 года, спустя несколько недель после возвращения домой, г-н Кобари мирно умер в своей постели.

Наверное, наиболее подходящей для него эпитафией является описание ученика в книге «Таверна среди руин» д-ра Дж. Нурбахша, Мастера, которому он был настолько предан:

«Ученик – это искренний искатель, свободный от всех привязанностей. Он устремлен к Богу, удаляясь от своего «Я», и он отправляется в Путь, не говоря о себе. У него нет истории, которую он мог бы рассказать о своем «Я», у него никогда нет жалоб на Возлюбленную.
Ученик – это влюбленный, чье сердце пребывает в томлении. Он находится за пределами обоих миров и соединился с Истиной. Он ищет только Бога, и его слова – только о Нем. Он приближается к Возлюбленной и попадает в ловушку Любви. Он постоянно очищает свое сердце от ржавчины «Я», и оно ярко сверкает, наполнившись Божьей милостью.»

Posted in Персоналии | Отмечено: , , , , , , , , , | Leave a Comment »