Архив электронного журнала «Суфий»

Posts Tagged ‘дервиш’

Арминий Вамбери

Posted by nimatullahi на Июль 14, 2004


Арминий Вамбери

Его набожный отец, в молодости умерший от холеры, остался в семейных преданиях книжником, далеким от мирских дел. Дети делили время между азбукой и сбором пиявок, которые считались первым средством при многих болезнях. Но нашлись противники кровопусканий, спрос на пиявки упал, и хрупкое благосостояние семьи Вамбери сменилось нищетой.

Арминий с детства хромал, его лечили зельями и заклинаниями, это не помогло, но Арминий не унывал. Мать, уверенная, что в мальчугане жив дух отцовской учености, в тщеславных мечтах своих видела его доктором. Блестящие способности, особенно к иностранным языкам, помогли Арминию перешагнуть порог школы, открытой монахами. Он учился в монастырской школе и много занимался самообразованием, прежде всего, изучал языки. Его учили из милости, кормили из сострадания, давали кров как слуге и сторожу. Он чистил наставникам сапоги и сочинял любовные письма за неграмотных кухарок, вознаграждавших его миской гуляша.

Арминий Вамбери родился в Венгрии, однако не мог указать точно, когда именно: для еврейской бедноты метрические записи не были обязательны. Вероятнее всего, он появился на свет в 1832 году. (По некоторым данным он родился 6 июня 1832 г. в Шердахели, Венгрия).

В 1851 году Вамбери закончил учение и, зная семь языков, стал домашним учителем. Несколько лет он скитался по небогатым семьям, уча недорослей и продолжая совершенствовать свои знания.

В эти годы он попытал счастья в Вене. На государственную службу его не приняли. Но в Вене он познакомился с великим сербским поэтом и просветителем Вуком Караджичем. В русском посольстве священник Раевский снабдил его книгами. Вамбери прочитал в подлинниках Пушкина и Лермонтова. Востоковед Пургисталь возбудил в нем интерес к изучению восточных языков.

Ученых уже давно волновала загадка происхождения венгров, или, как они себя называли, мадьяров. Откуда явились они на берега Дуная? С какой прародины принесли язык, столь отличающийся от языков их европейских соседей? В венгерском языке можно было найти слова, схожие с теми, которые употребляют тюркоязычные народы. Значит, прародиной венгров была Центральная или Средняя Азия? Барон Этвеш, венгерский лингвист, к которому Вамбери пришел в дырявых башмаках с искусно подвязанными картонными подошвами, сочувственно отнесся к его предложению — отправиться на Восток для выяснения сходства венгерского языка с языками азиатских народов.

Денег, полученных Вамбери, хватило на проезд до Стамбула. Последние монеты забрал лодочник-перевозчик. Вамбери приютили соотечественники — венгерские эмигранты, бежавшие на берега Босфора после подавления революции.

В Турции Вамбери прожил шесть лет. Сначала он был странствующим чтецом. В кофейнях благодарные слушатели приглашали его разделить трапезу. На второй год стамбульской жизни Вамбери часто видели во дворах мечетей, где, сидя у ног учителей-хаджи, он постигал премудрости ислама. Его встречали также на базарах: он вслушивался в говор приехавших издалека торговцев. В Стамбуле он оказался, когда ему было примерно 20 лет. Вскоре он стал учителем модного в то время в Турции французского языка. Прошло еще три года, и Вамбери стал появляться в министерстве иностранных дел и на приемах в посольствах — владея уже тридцатью языками, он мог быть переводчиком решительно всех дипломатов при дворе султана! Приняв ислам, Арминий работал некоторое время секретарем у Мехмеда Фуад-паши, министра иностранных дел Турции. За время своего пребывания в Турции Вамбери изучил ряд восточных языков и диалектов и опубликовал несколько лингвистических работ. Постепенно настоящее его имя забылось и важного господина, имеющего собственную карету, стали называть Рашид-эфенди. И он, вероятно, не преувеличивал, когда много лет спустя говорил, что в турецких делах разбирался не меньше, чем любой эфенди, рожденный в Стамбуле.

Тем временем Венгерская Академия наук заинтересовалась изысканиями Вамбери. Он приехал на родину, и почтенные академики выслушали его дерзкий план. Из скудной академической кассы была отсчитана тысяча монет. Вамбери торжественно вручили охранный лист. Предполагалось, видимо, что палач хивинского хана отбросит в сторону кинжал или веревку с петлей, прочтя каллиграфически написанное по-латыни напыщенное обращение об оказании всяческого содействия подданному прославленного монарха Франца-Иосифа венгру Арминию Вамбери, известному академикам с самой лучшей стороны…

Президент академии был не лишен чувства юмора. Когда один из академических старцев высказал пожелание получить для изучения несколько черепов жителей Средней Азии, президент заметил: «Прежде всего, пожелаем нашему сотруднику привезти в целости собственный череп».

Взяв деньги и подальше упрятав бесполезный охранный лист, Вамбери вернулся в Стамбул. Будущее не пугало его. Сама жизнь хорошо подготовила его к новой роли, закалила характер, научила терпению и лицемерию, научила носить маску святоши и сдерживать желания. И когда пришла решающая минута, Арминий Вамбери, давно известный всему Стамбулу как Рашид-эфенди, легко перевоплотился в странствующего дервиша.

Перед тем как Рашид-эфенди отправился в путешествие со странствующими дервишами, все друзья в Тегеране отговаривали его от этого безумного шага. Они напоминали о риске, подстерегающем путника на дорогах среднеазиатских ханств, граничащих с Россией. Напоминали о замученных и обезглавленных, об отравленных и удушенных, о пропавших без вести. А когда уговоры и предостережения не подействовали, два человека дали страннику талисманы, защищающие от мук и пыток.

Турецкий посол вручил ему паспорт, какой получали лишь немногие. «Тугра», собственноручная подпись турецкого султана, чтимого всюду на Востоке, подтверждала, что хромой дервиш — это действительно подданный его светлости, хаджи Мехмед-Рашид-эфенди. В критические моменты дервиш извлекал паспорт из лохмотьев, и сановник почтительно целовал «тугру».

Другой талисман он получил от посольского врача. Протягивая эфенди маленькие белые шарики, врач сказал: «Когда вы увидите, что уже делаются приготовления к пытке и что не остается никакой надежды на спасение, проглотите это».

В Хиву хаджи Рашид вышел из Тегерана. Но это опасное путешествие не было для него первым. В Тегеран из Стамбула турецкий эфенди, приучая себя к неизбежным будущим невзгодам, также шел с караваном. В пути на караван напали курдские разбойники. Хаджи Рашид покрылся холодным потом, дрожь трясла его: он не родился храбрецом. Но с той минуты стал искать встреч с опасностью, чтобы привыкнуть к ней, побороть в себе врожденное чувство страха.

При переходах по дорогам персидского нагорья он испытал на себе злобную религиозную нетерпимость. В Турции преобладал суннизм, а в Персии жили шииты. И странствующий турок-мусульманин был для мусульман-персов еретиком. Хаджи Рашида преследовали плевками, угрозами, выкриками: «Суннитский пес!»
По дороге в Хиву много беспокойства доставил Вамбери афганец, чудом уцелевший при кровавой расправе, учиненной англичанами. В его глазах хромой дервиш был вражеским лазутчиком, а те, кто его защищали, — слепцами и ротозеями… «Я видел френги-англичан на своей земле! — закричал афганец, и глаза его налились кровью. — Я видел этих собак и говорю вам: в Хиве пытка сделает свое дело и железо покажет, кто на самом деле ваш хромоногий хаджи Рашид! Но великий хан покарает и слепцов, не разглядевших неверного под лохмотьями дервиша!»

«К величайшему моему удивлению, подозрения росли с каждым шагом, и мне чрезвычайно трудно было делать самые краткие заметки о нашем пути… Я не мог даже спрашивать о названии мест, где мы делали остановки». Так хаджи Рашид описывал позднее свои переживания по дороге в Хиву. Это было в мае 1863 года.

Двадцать шесть человек в караване носили почетный титул хаджи за подвиг благочестия, за многотрудное паломничество в Мекку к священному для каждого мусульманина черному камню Каабы. Среди двадцати шести паломников хаджи Билал и хаджи Сали были наиболее почтенными и уважаемыми людьми — это мог подтвердить каждый.

Но разве свет благочестия не исходил и от хаджи Рашида? Кто лучше хаджи Рашида мог толковать Коран? Припадая на больную ногу, он отважился издалека идти для поклонения мусульманским святыням Хивы и Бухары — это ли не подвиг, достойный воздаяния? Хаджи Билал и хаджи Сали поручились за хаджи Рашида, с которым были неразлучны с ранней весны, когда вместе вышли из Тегерана. Хаджи Билал помнил, как познакомился с хаджи Рашидом. Однажды он вместе с другими паломниками зашел во двор турецкого посольства в Тегеране, чтобы пожаловаться на бесчинства властей, берущих непомерные пошлины. Там к паломникам подошел важный господин, который ласково обошелся с ними, расспрашивал так, будто был их братом. Господин сказал, что хочет пойти, как простой дервиш, на поклонение святыням в земли туркмен и узбеков…

Все, кроме афганца, успокоились, и караван по вечерней прохладе продолжал путь к Хиве. Туркменский аул Гюмюш-Тепе был одним из мест остановки на этом тяжелом пути. В Гюмюш-Тепе Вамбери совершенствовался в туркменском языке, именно здесь он раздобыл свиток стихов великого туркменского поэта Махтумкули, который сумел напечатать спустя 10 лет, в том числе и в собственном переводе. В его будущей книге путешествий оказалось немало вдохновенных строк, посвященных туркменскому аулу на каспийском берегу.

А пока же паломники шагали то по ровным, плоским такырам, глинистая корка которых растрескалась от жары, то по песчаным барханам. И так более двух недель. Люди и верблюды уже изнемогали, когда показались крыши одного из селений, окружавших великолепную Хиву.

Впервые город принимал сразу столько праведников, побывавших в Мекке. Толпа встретила караван у городских ворот. Паломникам целовали руки. Иные считали за честь хотя бы прикоснуться к их одежде.
Хаджи Рашид, чтобы отвести от себя подозрения, посетил Шукруллах-бея, важного сановника хана. Удивленный бей сам вышел навстречу и, пристально всмотревшись в оборванного паломника, воскликнул: «Рашид-эфенди?! Возможно ли это?»
Сановник заклинал гостя именем аллаха поскорее сказать ему, что побудило уважаемого Рашида-эфенди прибыть в эту ужасную страну из Стамбула, из земного рая, где Шукруллах-бей провел много лет ханским послом при дворе султана и где имел удовольствие видеть Рашида-эфенди совсем в другом одеянии. На это дервиш ответил, что он здесь по воле духовного отца своей секты.
После этого визита дервиша, вернувшегося от сановника, разыскал в келье придворный офицер и вместе с подарком передал приглашение явиться во дворец для благословения хана Хивы.

Хан жил в Ишанкале, своеобразном городе внутри города, где поднимались купола и минареты наиболее чтимых мечетей. Толпа в узких улицах почтительно расступалась перед хромым дервишем. У входа в новый ханский дворец Ташхаули придворные офицеры подхватили его под руки.

Хан, полулежа на возвышении со скипетром в руке, принял благословение дервиша.
«Много страданий испытал я, но теперь полностью вознагражден тем, что вижу красоту вашей светлости», — склонил голову дервиш. Выслушав рассказ о дорожных невзгодах хаджи Рашида, хан вознамерился было наградить страдальца. Но святой человек отказался от денег, сказав, что у него есть единственное желание: «Да продлит аллах жизнь повелителя Хивы до ста двадцати лет!»

Благоволение хана распахнуло перед хаджи Рашидом двери в дома вельмож. Хромой дервиш ел жирный плов с советниками хана или вел богословские споры с самыми уважаемыми хивинскими священнослужителями — имамами.

И еще раз призвал хан к себе хаджи Рашида. Шукруллах-бей успел предупредить дервиша: придворные подозревают, что у хаджи Рашида тайное послание турецкого султана к властителю соседней Бухары. Конечно, хан Хивы хотел бы кое-что узнать об этом…

Но если султан и поручил что-либо хаджи Рашиду, то в Стамбуле сделали правильный выбор: ничего нельзя было выведать у святого человека, далекого от мирских дел.

Хромой дервиш и его друзья, прожив в Хиве месяц, отправились дальше, к святыням Бухары.

Покидая Хиву, хаджи Рашид надеялся, что самое трудное позади. Но он ошибся. Из Хивы в Бухару в разгар лета обычно идут по ночам. Но спутникам хаджи Рашида пришлось пересекать пески с возможной поспешностью, сделав выбор между опасностью смерти в пустыне и кандалами рабов. К этому выбору их понудила встреча после переправы через Амударью с двумя полуголыми истощенными людьми. Несчастные рассказали, как едва спаслись от разбойников, налетевших на быстрых конях и разграбивших их караван. Самые робкие в караване решили отсидеться в прибрежных зарослях, а потом вернуться в Хиву. Но несколько человек, к которым примкнул хромой дервиш и его друзья, предпочли идти в пустыню. Они надеялись, что уже на второй день разбойники забудутся, как страшный сон: аллах еще не создал такого коня, который выдержал бы больше суток в этом пекле.

Идти надо было шесть дней. Воды могло хватить на четыре с половиной дня, может быть, на пять. Они это знали. Но, тем не менее, поспешили в путь, чтобы избежать рабства. На второй день пали два верблюда, затем умер самый слабый из путников. Труп оставили в песке. На пятый день, когда уже была близка Бухара, путников настиг смертоносный вихрь пустыни…

Хромой дервиш очнулся в хижине среди незнакомых людей. Здесь жили арабы-иранцы. Богатый хозяин послал их сюда пасти стада овец. Чтобы рабы не вздумали бежать через пустыню, им давали всего несколько кружек воды в день. И последним своим запасом они поделились с попавшими в беду.
Бухара находилась рядом. Хаджи Рашид был у ворот столицы второго из трех больших среднеазиатских ханств, враждовавших между собой и с соседней Россией.

Кокандское ханство считалось сильнейшим. Зато Бухарское особенно ревниво оберегало исламскую правоверность. Тот, кого обвинили в отступничестве от ислама, мог поплатиться даже головой. Когда паломники приблизились к воротам Бухары, их встретили чиновники бухарского властителя-эмира, заставившие заплатить пошлину. Опросили каждого и записали их приметы.

Хаджи Рашид, бродя по Бухаре, чувствовал, что за ним следят. Он останавливался возле древнего минарета мечети Калян, поднимал глаза, рассматривал тончайший орнамент — и кто-то останавливался за его спиной, делая вид, что тоже любуется чудесным сооружением. Хромой дервиш шел на базар, где купцы торговали в числе прочего привезенным из России дешевым ситцем, где в чайханах стояли огромные русские самовары, а внимательные, цепкие глаза отмечали каждый его шаг.

Хаджи Рашида пригласили в один дом и стали расспрашивать о Стамбуле, — какие там улицы, каковы обычаи? Потом он узнал, что среди гостей хозяина был человек, хорошо знавший турецкую столицу…
Наконец приближенный эмира позвал его для ученого разговора с бухарскими муллами. Хаджи Рашид не стал дожидаться вопросов, а сам обратился к толкователям Корана с просьбой разъяснить ему, стамбульцу, некоторые богословские тонкости: ведь он столько слышал о мудрости бухарских законоучителей! Польщенные муллы, тем не менее, подвергли гостя настоящему экзамену.
После этого испытания хаджи Рашида оставили в покое, и он мог свободно рыться в грудах старинных рукописей, которыми была так богата Бухара. Он побаивался лишь эмира, возвращения которого в столицу ханства ожидали со дня на день. О его жестокости и свирепости ходили легенды. Ведь это он публично казнил своего министра за один неосторожный взгляд на невольницу, прислуживающую во дворце. Впрочем, расслабляться было нельзя ни на минуту. Великий путешественник и разведчик проник в такие места, где христиан убивали сразу, и могло случиться так, что ему не помогло бы даже предусмотрительно сделанное обрезание. Хаджи чуть было чуть было не погорел, заслушавшись венскими вальсами, которые играл на одном из званых вечеров оркестр бухарского вельможи Якуб-хана. Увидев Вамбери, Якуб-хан подозвал его к себе и впрямую заявил: «Клянусь Аллахом, ты не дервиш, а переодетый френги!» Вамбери отговорился буквально чудом. Потом, через много лет, у Якуб-хана спросили «Как же вы догадались?» Якуб-хан ответил: «На Востоке, слушая музыку, никогда не отбивают такт ногой». Этнокультурное различие могло привести к трагедии.

Ну, а встреча с эмиром все же состоялась. Это было в Самарканде, куда хаджи Рашид направился из Бухары.

Самарканд! Почти два с половиной тысячелетия пронеслись над ним, и дух былого великолепия столицы огромной империи Тимура запечатлелся в соперничающих с небесной синью изразцах ребристого купола мавзолея Гур-Эмир, где нашел последнее успокоение завоеватель. Один из собеседников в чайхане за пиалой чая поведал хаджи Рашиду, пригнувшись к уху: «Тимур умер в окрестностях города Отрара, его тело привезли в Самарканд и поместили в саркофаг: Сын Тимура Шахрух, узнав о смерти своего отца, немедленно прибыл в Самарканд из Герата, извлек тело из мраморного гроба и увез в неизвестное место. Нет его тела в мавзолее». Однако большинство не допускали ни малейшего сомнения, что здесь, в Гур-Эмире покоятся останки «Грозы Востока и Запада», того, чье имя при первом же упоминании заставляло трепетать страны и народы от Магриба до Индокитая.

Другим выдающимся архитектурным сооружением средневекового Самарканда была мечеть Биби Ханым. Хаджи Рашид знал ее историю и связанную с ней легенду. Строительство мечети было начато в 1399 году, после победоносного похода Тимура в Индию. По замыслу Тимура мечеть Биби Ханым должна была затмить все виденное им в других землях, поэтому к участию в строительстве были привлечены зодчие, художники, мастера и ремесленники из многих стран Востока. Двести каменотесов из Азербайджана, Фарса, Индостана и других стран работали в самой мечети, пятьсот рабочих в горах близ Пенджикента трудились над добычей и обтесыванием камня и отправкой его в Самарканд. Стройка не была еще закончена, когда Тимур вновь отправился в один из походов. Вернувшись в свою столицу, он тут же поехал посмотреть на новую мечеть: грандиозные здания окаймляли просторный прямоугольный двор. На западной стороне его возвышалась главная мечеть, на северной и южной стояли малые мечети. Обширный внутренний двор был выстлан мраморными плитами и обнесен крытой галереей для богомольцев. Вход во двор был оформлен в виде высокого портала с двумя круглыми минаретами, достигавшими пятидесяти метров высоты. Фасад соборной мечети был также украшен величественным порталом с двумя минаретами. Стены всех помещений снаружи были богато декорированы разноцветными глазурованными кирпичами, образовавшими прихотливый геометрический орнамент и религиозные изречения. Отделка внутренних помещений была еще более роскошной и богатой и состояла из облицовки майоликовой мозаикой, резным мрамором, тиснением на папье-маше, позолоченными узорами.
Казалось бы, чудо! Но известный своими привередливостью и жестокостью одновременно, Тимур остался недоволен постройкой и в гневе приказал арестовать вельмож — Ходжу Махмуда Давида и Мохаммеда Дисельда, возглавлявших строительство, их повесили за каналом Сиаб, у подножия Чупан-Ата.

Народная молва излагала эту историю по иному. Красавица Биби Ханым, жена Тимура, задумала удивить и порадовать супруга. Когда повелитель отсутствовал, находясь в одном из многочисленных военных походов, она созвала во дворец лучших строителей и мастеров Самарканда и предложила им воздвигнуть здание. К работе приступили немедленно. Быстро вырастали стены. Все чаще посещала строительную площадку Биби Ханым. Она торопила главного зодчего, но очарованный красотой царицы архитектор и не думал торопить строителей.

Между тем в Самарканд пришло известие о скором возвращении Тимура. Биби Ханым рвала и метала. Тогда зодчий поставил условие: «Мечеть будет воздвигнута в срок, но… ты, царица, подаришь мне поцелуй». Негодующая царица упрашивала: «Я подарю тебе любую из моих рабынь, по твоему выбору. Почему ты смотришь только на меня? Посмотри на эти крашеные яйца, они разных цветов и нисколько не похожи друг на друга, но если их разбить, то разве они чем-либо отличаются друг от друга? Таковы и мы — женщины «.

Но зодчий настаивал: «Я отвечу тебе. Вот два одинаковых бокала. Один из них я наполню прозрачной водой, другой белым вином. И теперь они похожи друг на друга, но если я притронусь к ним губами, то один меня обожжет, словно расплавленным огнем, а другого я и не почувствую. Такова любовь».
Тимур уже приближался к Самарканду, страху Биби Ханым не было предела. Так долго лелеянный сюрприз повелителю оказался под угрозой. Царица не могла допустить этого. К тому же, как гласит легенда, зодчий был молод и красив. И она соглашается. Зодчий склонился к прекрасной Биби Ханым. В последнее мгновение она попыталась заслониться ладонью. Но поцелуй был столь страстен, что жар его проник сквозь руку красавицы и оставил на ее щеке пунцовое пятно.

Спустя всего лишь несколько дней Тимур вступил в город. Перед его взором поднялись купола и минареты, удивляя своим великолепием и чарующим блеском.
Но радость его была омрачена. Увидев на лице Биби Ханым след поцелуя, он впал в ярость. Биби Ханым рассказала все Тимуру. По велению «Железного хромца» стражники бросились разыскивать зодчего, чтобы предать его смерти. Спасаясь от преследователей, зодчий со своим учеником поднялись на минарет мечети. И когда стражники взбежали по бесчисленным ступенькам за ним наверх, они нашли лишь одного ученика. «Где архитектор?» — спросили они. — «Учитель сделал себе крылья и улетел в Мешхед», — ответил тот.
Такова легенда. История же не знает имени Биби Ханым. Известно, что старшую жену Тимура звали Сарай-Мульк-Ханум.

Самаркандские собеседники хаджи Рашида сравнивали мечеть по красоте и сиянию с Млечным путем; другие называли ее «заповедной», а молитву, совершаемую в ней, «молитвой страха «. Но были и такие, у кого росписи и богатства Биби Ханым вызывали осуждение. «Слыхал я, что мечеть, построена на средства, добытые путем несправедливым, но, хвала аллаху, не находить сочувствия, как женщина, кормящая сирот на средства, добытые распутством. Горе тебе! »

Здания, окружающие Регистан, одну из красивейших площадей Востока, напоминали об Улугбеке, просвещенном внуке Тимура, при котором в Самарканд отовсюду стекались историки и поэты, астрономы и математики. И здесь хаджи Рашид услышал поучительную историю, передававшуюся людьми из уст уста. Сын и наследник Улугбека, отдавший своего знаменитого отца на расправу реакционным муллам, муфтиям и улемам, узнав о его трагической гибели во время путешествия в хадж в Мекку, даже не поинтересовался, что сделали с обезглавленным телом его отца и великого ученого. Ведь Улугбека в крайней спешке, кое-как, постыдно небрежно закопали на кладбище селения, где он был зверски убит страшным ударом сабли, которым убийца отсек ему голову с такой силой, что, по описанию летописца, она отскочила в другой угол двора. Вся мерзость этого преступления столь поразила современников, что когда по приказу правителя Мавераннахра, пришедшего на смену сыну, беспощадно убравшему со своей дороги отца, прах Улугбека перенесли в Гур-и-Эмир, то на надгробии высекли надпись с упоминанием, что ученый погиб от руки отцеубийцы.

Самарканд оставил неизгладимые впечатления. И после короткой встречи с эмиром бухарским, бывшем в Самарканде проездом, хаджи Рашид покинул священный для мусульманина город.

Еще полгода хаджи Рашид путешествовал с хаджи Билалом и с хаджи Сали. Слезы были на глазах у дервиша, когда он в последний раз обнял друзей. Они так и не узнали, что с ними по ревниво оберегаемым от неверных святым местам ходил не дервиш, не турецкий эфенди, а френги, европеец по рождению и духу, человек, отрицающий всякую религию, да еще и еврей по рождению!

В его лохмотьях хранился паспорт на имя хаджи Мехмед-Рашид-эфенди. Но паспорт был таким же прикрытием, как всклокоченная борода дервиша, скрывавшая черты человека, которому в то время едва перевалило за тридцать лет. Чалма дервиша прикрывала голову тесно связанного с Венгерской Академией наук знатока восточных языков и уникального британского разведчика Арминия Вамбери, от природы обладавшего редким даром перевоплощения.

Лингвистические исследования прославили Арминия Вамбери. Но в поисках прародины венгров он не нашел верного пути. Ему не нужно было отправляться туда, где, по его словам, «слушать считается бесстыдством, где спрашивать — преступление, а записывать — смертный грех». Общей прародиной предков венгров, ханты, манси было, вероятно. Южное Приуралье. В своих исследованиях Вамбери выполнял заказ английских правящих кругов. Тем не менее, в своем «Путешествии по Средней Азии из Тегерана через Туркменскую пустыню по восточному берегу Каспийского моря в Хиву, Бухару, Самарканд, предпринятом с научной целью, по поручению Венгерской Академии в Пеште, членом ее А.Вамбери», британский разведчик Вамбери, которого чрезвычайно трудно заподозрить в русофильстве, в частности, писал: «Русское образование и культура ловкой рукой была пересажена в Среднюю Азию, в эту крепость дикого фанатизма, алчности и тирании. Завоевание русскими Туркестана было счастьем для населения этой страны. В этом должна сознаться даже Англия». Среди достоинств собственно мусульманского мира Вамбери отмечал «искренность в вере, вызывающую уважительные размышления об истинности Ислама… преклонение младших перед старшими… общение мужей с женами не всякий час, а лишь по прихоти мужа» и «величайшее чудо — баня!» Вамбери писал: «…в жарком климате традиция многократных омовений не есть только исполнение святого обета быть чистым в мечети, но и бытовая традиция, спасающая целые страны от многих болезней».

Став профессором восточных языков, Вамбери предпочитал путешествовать лишь в удобных экипажах, в купе спальных вагонов, в каютах первого класса. Демонстративно расставшись с родиной, где его, дескать, недостаточно оценили и вознаградили, Вамбери переселился в Лондон, с которым уже давно поддерживал тесные связи. Он занялся политикой и уже открыто считался специалистом по «восточным и русским делам». Вчерашний хромой дервиш, в знак его заслуг перед Великобританией, был награжден орденом Королевы Виктории. В том же своем «Путешествии по Средней Азии» Вамбери провозгласил и новую геополитическую доктрину — пантюркизм, основывающийся на приоритете этнической общности и происхождения турок и других тюркских народов, был изобретен отнюдь не турками и не тюрками: впервые его синтезировал как глобальную политическую идею именно Арминий Вамбери, венгерский еврей-эмигрант, ученый и путешественник, работавший на британскую разведку. Кроме прочего, он путешествовал по Средней Азии под видом суфия с целью объединения вокруг турецкого султана всех антироссийских сил. Вамбери писал: «Турецкая династия, оплот Османского могущества, создала из многих элементов на основе общего языка, религии и истории империю, простирающуюся от берегов Адриатики до самого Китая, более могущественную империю, чем ту, что собрал Романов из самых разнородных и разрозненных материалов. Анатолийцы, азербайджанцы, туркмены, озбеги, киргизы и татары должны войти в единое целое могучего турецкого колосса, что позволит ему на равных померяться силами с северным соперником».
Дело в том, что в стамбульский период своей жизни, Вамбери был еще и наставником будущего лидера младооттоманского заговора Мидат-паши, который в 1876 году захватил власть в Оттоманской империи. Захватил власть для реализации этой пантюркистской программы, программы спасения уже перевалившей за пик своего могущества и шедшей к упадку империи. Эта же программа в основных своих принципах оставалась доминирующей в идеологии младотюрков уже в начале XX века.

Впрочем, нельзя отнять и того, что Вамбери проявил себя дерзким и умелым путешественником, повлиявшим на многих последующих исследователей Востока. Многие европейцы, прочитав его книги, увлеклись странами Востока, стали изучать Коран и готовить себя к путешествию в неведомые страны. В быстро завоевавших широкую популярность книгах, написанных после путешествия в Среднюю Азию, Вамбери подробно рассказал о превращении в дервиша и о том, что заставило его решиться на этот рискованный шаг. Рассказал он и о своей молодости. Люди в начале XX века, зачитывающиеся его книгами, были уверены, что их автор погиб в какой-нибудь новой, отчаянной дерзкой экспедиции. Между тем после своих необыкновенных приключений на Востоке он прожил еще полвека. Путь, пройденный молодым Арминием Вамбери в лохмотьях дервиша, навсегда остался одним из самых удивительных и дерзких маршрутов в истории путешествий. Вот так одно-единственное открытие или деяние может обессмертить имя человека.

http://www.poliglots.ru/articles/vambery.htm
На ту же тему:
http://www.vestnik.com/issues/2002/0429/win/vayner.htm

Реклама

Posted in Быль, Рассказы | Отмечено: , , , | Leave a Comment »

Юнус Эмре. Говорит мне плащ в заплатках…

Posted by nimatullahi на Апрель 2, 2004

Говорит мне плащ в заплатках:
дервишем ты стать не можешь.
Что ж могу сказать тебе я?
Дервишем тебе не стать.
Дервиш – это в сердце рана
и глаза полны слезами.
Как овца покорен дервиш.
Дервишем тебе не стать.
Если бьют его, без рук он;
нем он, если проклинают.
Нет у дервиша желаний.
Дервишем тебе не стать.
Очень уж язык твой шумен,
выразителен ты слишком.
Сердишься на то, на это…
Дервишем тебе не стать.
Был бы гнев в Пути уместен,
Мухаммад пылал бы гневом.
Из-за собственного гнева
дервишем тебе не стать.
И пока твой путь не выбран,
проводник пока не найден,
Если Истиной не призван,
дервишем тебе не стать.
Ну, Юнус! Иди же, дервиш,
поныряй-ка в океане.
Коль не бросишься в пучину,
дервишем тебе не стать.

Юнус Эмре

Пер. И.Бугаева

Поэт-суфий Юнус Эмре (ум. около 1321) считается классиком турецкой литературы.

Posted in Поэзия | Отмечено: , , | Leave a Comment »

А.Янгузин. Происхождение суфизма

Posted by nimatullahi на Январь 16, 2004


Айбулат Янгузин, кандидат философских наук

ПРОИСХОЖДЕНИЕ СУФИЗМА
Суфийским учениям, начало формирования которых относится к середине VIII — началу IX века, изначально был присущ анализ мельчайших движений души человека, скрытых мотивов его поступков, повышенное внимание к личному переживанию и внутреннему сознанию религиозных доктрин. Современная же эпоха, которая с пониманием относится лишь к приятному, полезному и удобному (комфортному), в значительной мере ослабила именно внутренний мир человека; на место вдохновения и интуиции пришли трезвый расчет и желание почерпнуть истину, исходя лишь из одного эмпирического опыта.

Слово “суфий” восходит к арабскому слову “суф” (грубая шерсть). Суфиями первоначально называли тех мусульманских мистиков, которые носили одежду из грубой шерсти, как символ самоотречения и покаяния. Люди, носившие одежду из грубой шерсти, показывали тем самым, что они отличаются от тех, кто утопает в роскоши. По мнению хорасанского богослова и суфия Кушейри (986—1076), термин “суфий” появился в начале IX века. Распространено мнение, что первым суфием был Абу Хашим из Куфы, умерший в 778 году. Суфии провозглашали свою приверженность учению Пророка. Обряды и традиционная вера для них не имели никакого значения по сравнению с самим Богом, который не пребывает ни в мечети, ни в храме, а только в “чистом сердце”.

Основные идеи суфизма связаны с Богом, человеком и их взаимоотношениями. Последнее характеризуется как “любовь”. Учение о Боге раскрывается в понятиях единства (таухид), света (нур), сущности и атрибутов (зат ва сифат); с человеком связаны понятия духа (рух), близости (курб); отношения между Богом и человеком раскрываются в идеях “божественной любви” (ишк), слияния с Богом (фана) и пребывания в Боге (бака).

Широта, многоликость суфизма, разнообразие его школ и орденов приводят в затруднение исследователей, пытающихся дать ему единое определение. Поиск исчерпывающей формулы суфизма приводил и приводит к тому, что во главе суфизма произвольно ставились и ставятся те или иные его стороны. Что в нем главное, а что второстепенное, можно установить, только сообразуясь с конкретной исторической эпохой, ее реальной почвой, политической и социальной.

Аскетические настроения, положившие начало суфизму, возникли почти одновременно с исламом.
Во всяком случае, традиция приписывает их уже некоторым сподвижникам пророка Мухаммеда, таким как Абу-д-Дарда, Абу Зарр, Хузайфа (умерли во второй половине VII в.). Однако подлинное начало формирования аскетико-мистического течения в исламе все же следует отнести к середине VIII — началу IX века. Как правило, к нему примыкали выходцы из собирателей хадисов (мухаддисун), странствующих сказителей и проповедников (куссас), чтецов Корана (курра), участников джихада — пограничных войн с Византией, благочестивых ремесленников и торговцев, а также части христиан, принявших ислам. В указанное время термины “ат-тасаввуф” и “ас-суфи” еще не получили широкого распространения: вместо них обычно использовались слова “зухд” (аскетизм, воздержание, отречение от мира) и “захид” (аскет) либо близкое к нему “абид” (богомолец, подвижник). Среди причин возникновения и развития аскетико-мистических тенденций называют социально-политические неурядицы первых двух веков существования мусульманской общины, вызвавшие эскапические настроения, усложнение религиозной жизни, сопровождавшейся углубленными идейными и духовными исканиями, влияние других религиозно-философских систем, о которых говорилось выше.

В аскетизме и мистицизме ранних суфиев находил своеобразное выражение социальный протест низших классов против расслоения мусульманской общины на богатых и бедных, приобретшего особенно сильный характер начиная с правления халифа Османа (644—656) и усилившегося еще больше при омеядах (661—750).

Суфизм, первоначально возникший в Ираке (басрийская школа), стал особенно популярен в Хорасане, откуда его идеи и практика распространились на всю территорию Центральной Азии. Значительным влиянием пользовалась также багдадская школа суфизма.

В период между VIII и Х веками появились “профессиональные” суфии, предававшиеся аскетической и мистической практике и в то же время продолжавшие заниматься своим обычным ремеслом. Их называли “факирами” (по-арабски — нищие) и “дервишами” (то же самое по-персидски). Факиры и дервиши часто жили в особых обителях, именовавшихся “ханака”, “рибат”, “завия” и “текке” и возводившихся обычно близ могил святых угодников и мечетей. В городах суфийские общины были тесно связаны с гильдиями ремесленников. Во главе таких обителей стояли духовные наставники (по-арабски — шейхи, по-персидски — пира), пользовавшиеся непререкаемым авторитетом у своих учеников-мюридов.

Наиболее характерными особенностями практики ранних суфиев и подвижников были размышление над смыслом стихов Корана, строгое следование его предписаниям и сунне Пророка, многократные дополнительные молитвы, бдения и посты, отказ от всего мирского, благочестие в повседневной жизни, ригоризм, скрупулезное различение между дозволенным и запретным, отказ от сотрудничества со светскими властями, упование на волю божью, культ бедности, труд для удовлетворения минимальных жизненных потребностей с раздачей остального дохода неимущим, покаянные настроения, удовлетворенность своей земной долей, терпение и смирение.

Суфиев отличает глубокий анализ тончайших переживаний человека, обостренное внимание к внутреннему осознанию ими религиозных истин. Эти черты мы находим уже у одного из основателей суфизма — аль-Хасана аль-Барси (VIII в.), создателя учения о “сердцах и помыслах” и человеческих намерениях. В высказываниях и проповедях учеников и последователей аль-Хасана аль-Барси Рабаха ибн Амра, Раби и аль-Адавии, ад-Давани (конец VIII — начало IX века) появились мотивы бескорыстной любви к Богу, стремления сблизиться с ним. С этого времени указанные мотивы стали отличительной чертой суфийской мысли, придав ей ярко выраженный мистический оттенок. Представители суфизма давали детальное описание мистических “состояний” (ахвал) и “стоянок” (макамат). Внутреннее преображение суфия рассматривалось как “путь” (ат-тарик), проходя через который он духовно очищается от “мирской скверны” и сближается с божеством. В учении о “намерениях” акцент делался на искренности и бескорыстии суфия, в связи с чем разрабатывались методы самоконтроля.
Суфий, утверждал аль-Хаддад (умер в 873 г.), внешне не должен отличаться от окружающих людей.
Напротив, если окружающие осуждают его за совершаемые им грехи, он должен только радоваться этому, ибо брань и осуждение толпы — верное свидетельство того, что он идет по верному пути. Ведь брани и осуждению подвергались все пророки и святые, истинные намерения которых были неведомы черни.

Социальную базу раннего суфизма составляли преимущественно горожане: мелкие торговцы, ремесленники. Люди с богословским образованием, как правило, выступали теоретиками “суфийской науки”. Важнейшим элементом суфизма уже на раннем этапе было овладение его теорией и практикой под руководством шейха или пира, без которого мюрид рисковал стать, согласно распространенному убеждению, учеником дьявола.
Крупнейших суфийских наставников и подвижников, прославившихся своими познаниями в тео
софии и благочестием, стали именовать “святыми” (вали) или “божественными полюсами” (актаб, ед. ч. — кутб).

В конце Х — начале XI века, когда резко возросла популярность суфизма и увеличилось число его последователей, были созданы сочинения, авторы которых разрабатывали основные положения “суфийской науки”. В это время появились классические руководства по “суфийской науке”, из которых до нас дошли труды ас-Сарраджа ат-Туси (умер в 988 г.), аль-Калабази (умер в 990 или 995 г.), Абу талиба аль-Макки (умер в 990 г.), ас-Сулами (умер в 1072 г.), аль-Худжвири (умер между 1072 и 1076—77 гг.), аль-Ансари (умер в 1089 г.) и других. Были составлены и биографии ранних суфиев. К этому же времени относится появление классических трудов по суфизму аль-Кушейри.

Неоднозначность суфизма обусловлена, на наш взгляд, тем, что суфийское учение о непосредственном общении верующего с богом способствует религиозному рвению масс. Недаром в качестве основоположений суфийской теории и практики выделяют “молитву” и “подвижничество”. Видимо, не следует переоценивать пренебрежительного отношения суфизма к ряду предписаний шариата на ранних этапах его развития, так как реакция на такие факты со стороны большинства самих суфиев была весьма негативной. Основой сближения суфизма и суннитского догматизма был иррационализм. Мистицизм, являющийся составной частью любой религии, не отделял, а наоборот, сближал его с традиционализмом (салафизмом). Недаром один из систематизаторов суфизма известный поэт Абдалла аль-Ансари и такой крупный теоретик, как Абд аль-Кадир Джиляни (умер в 1166 г.) рассматривались как ярые противники калама.

Следует иметь в виду, что в суфийской практике руководство со стороны суфийского шейха и следование его примеру в жизни было обязательным. Поэтому не стоит переоценивать так называемое отрицание посредников между богом и верующим, приписываемое “еретическому” суфизму.
Необходимо учитывать, что в исламе нет института церкви, и поэтому значение учения о непосредственном общении верующего с богом, то есть отрицание идеи посредничества, имеющее принципиальное значение, например, в христианстве, для реалий ислама несущественно.

Антиаббасидская позиция суфизма во многом объясняется недовольством социальными порядками, коррупцией и стяжательством правителей и их приближенных. Они исходили из идеализированных норм социальной жизни Мединского государства времен пророка Мухаммеда. Их учение о равенстве людей перед богом во многом отражало исламские традиционные идеи взаимопомощи всех членов общины, обращенное к имущим требование оказывать помощь бедным, категорическое запрещение “рибы” — ростовщического процента, призыв к справедливости и т.д. Социальная критика суфизма базируется на религиозно-утопическом учении о переустройстве общества, которое, в первую очередь, связывалось с религиозно-нравственным самоусовершенствованием. В конечном счете, ответом на несправедливости этого мира стал аскетизм и мистицизм. Мистическая концепция уединения с богом рассматривалась как направленная на достижение “лучшего” и “справедливого мира”. Ориентация на индивидуальное бытие человека приводила к созданию множества психологических систем, имеющих в виду самоусовершенствование человека.
Существуют различные, зачастую противоположные точки зрения на происхождение суфизма. Так, например, западные востоковеды, в частности, Адам Мец в своей книге “Мусульманский ренессанс” (М., 1973) утверждает, что суфизм возник первоначально в Египте в колыбели христианского монашества. Признание факта, что суфизм возник в колыбели христианства, может привести к мнению, что суфизм является ничем иным, как продуктом христианства. Адам Мец утверждает, что в Египте еще Епифаний в IV в. н.э. сетует на “пышное дальнейшее существование блудливых гностиков, учение которых, в конце концов, нашло прибежище в суфийских общинах” (с. 25).

Другой точки зрения придерживается востоковед XIX века Солк. Он говорит о том, что источником суфизма является древнеиранская религия (зороастризм), потому что после ее открытия во время исламского похода на север Ирана некоторые из жителей этого района продолжали жить в старой вере, и крупнейшие шейхи суфизма пришли с севера Ирана, именно из района Хорасана, некоторые из основателей суфийских тарикатов родились в Хорасане.

Другие ученые пошли еще дальше, утверждая, что суфизм пришел в исламский мир из Ирана, а в Иран суфизм пришел из Индии.

Английский исследователь Николсон попытался избежать угрозы сведения происхождения суфизма из одного источника, так как это учение является чрезвычайно глубоким, сложным и многогранным. В своей книге “Мистика в исламе” (Лондон, 1961) он писал: “Современные исследования доказали, что происхождение суфизма не может быть из одного источника. Отсюда следует: ни один справедливый исследователь не согласился на такие общие характеристики, как было сказано, что суфизм возник в результате реакции разума Ариев (имеется в виду западно-европейский рационализм) на иго Самейской религии или это всего лишь чистый результат иранской идеологии или индуистской, и все остальные определения. Хотя, может быть, в этом есть доля истины, поскольку существует принцип для осуществления исторической связи между “А” и “Б”, но для того, чтобы установить эту связь, нельзя судить только по сходству между ними, не учитывая одновременно существование отношения между “А” и “Б”, которые дают возможность реализовать то или другое предположение… Но если суфизм является результатом арийской духовной революции, то как нам объяснить тот факт, который не подлежит отвержению, этот факт является тем, что крупнейшие представители исламского суфизма были чистыми арабами” (с. 34).
В русской философии проблемы суфизма рассмотрены в работе Е.Э.Бертельса “Суфизм и суфийская литература” (1965).

Е.Э.Бертельс считает, что суфизм возник после смерти третьего халифа (Османа) в результате борьбы за власть между четвертым халифом (Али) и Муавия. Он пишет: “…первыми зачинателями суфийского движения явились суровые ригористы из среды мухаддисов, стоявшие в оппозиции к феодализировавшейся светской власти омеядов. Термин “суфий” в это время еще не существует, обычное обозначение для людей этого толка — захид (отшельник) или абид (служитель божий)”. Далее он пишет: “…движения захидов лишены основного элемента последующего суфизма — мистических переживаний… Вспомним, что в самом “Коране” в известных его частях дан уже вполне достаточный повод к таким переживаниям: “…а мы ближе к нему (рабу своему), чем (его) сонная артерия”. Бертельс продолжает давать примеры из Корана, доказывающие принадлежность суфизма к исламу: “…такие строки должны были вызвать у людей, подорванных лишениями и тяжелым трудом, ощущения устремленного на них взора и чувство мистического ужаса” (с. 16-17).

Таким образом, Бертельс доказывает, что суфизм имеет исламское происхождение и отрицает точку зрения французской школы, утверждающей, что суфизм является продуктом христианства, также он отрицает принадлежность суфизма к какой-либо неисламской религии. Далее Бертельс дает причины для создания теоретической базы суфизма; он считает, что ислам вынужден был создавать теоретическую базу, чтобы сравниваться с другими религиями, которые сумели создать для себя такую базу, тем более, когда ислам не смог решить все вопросы в целом.

Здесь очень глубоко ошибался Бертельс, поскольку мусульманские походы совершались после предупреждения через послов, то есть ислам умел вести дипломатические дискуссии для решения вопроса распространения ислама, об этом можно найти упоминание у многих историков, и доказывается, что сначала идет предупреждение, затем осуществляется поход. А если ислам распространялся только силой и пытался создать свою теоретическую базу, чтобы сравниваться, как пишет Бертельс, с другими религиями, то как можно объяснить такой факт, когда был совершен Крестовый поход? В христианстве не было возможности вести диалоги для решения вопроса, вызывающего к такому походу. Однако причины для разработки теоретической базы заключаются в том, что суфизм зародился в очень ранний период как движение отдельных лиц, которые стремились к сближению с Аллахом и стремились сохранить чистоту ислама.

Проблема суфизма получила рассмотрение в работах, например, А.В. Сагадеева, занимающегося арабо-мусульманской философией в целом, и Н.С.Кирабаева, изучающего социальную философию мусульманского Востока. Особенно хочется отметить книгу Н.С.Кирабаева “Социальная философия мусульманского Востока” (М., 1983). В этой работе автору удалось правильно отметить универсальность суфизма, которая позволяет применить суфизм к любой религии, также эта универсальность является самой настоящей проблемой, которая мешает понять и раскрыть суфизм. Н.С.Кирабаев пишет о том, что суфизм возник в мусульманской сфере в результате социальной борьбы за справедливость: “Суфизм — практически единственное направление в исламе, которое появилось не в результате борьбы за власть и с момента своего возникновения (VII в.) представляло широкое социальное движение недовольных политикой правящей династии” (с. 55).
Широта суфизма, разнообразие его школ и орденов затрудняют анализ его становления.

http://vatandash.ufanet.ru/06_01/144.htm

Posted in Исследования | Отмечено: , , , | Leave a Comment »