Архив электронного журнала «Суфий»

Posts Tagged ‘Ирак’

«Братья чистоты». Трактат «О музыке».

Posted by nimatullahi на 26 сентября, 2003

«БРАТЬЯ ЧИСТОТЫ» (X век)

Тайная религиозно-философская организация «Братья чистоты»,
политически связанная с иcмаилитскими кругами шиизма, возникла в
Басре (Ирак) в середине Х века. Члены этой организации ставили своей
целью распространение философских и научных знаний с целью
искоренения пороков современного им общества.

«Братьями чистоты» были написаны 52 трактата (или «послания»),
которые составили своеобразную энциклопедию, известную под названием
«Послания братьев чистоты и друзей верности». В этом обширном
сочинении нашли отражение все отрасли знания того времени:
математика, естествознание, философия и другие. В разделе
«Посланий», посвященном математическим наукам, имеется специальный
трактат «О музыке», фрагменты из которого приводятся ниже.

«Послания «Братьев чистоты» 5. О музыке [1]

Знай, о брат мой (да поспешествует Аллах тебе и нам духом, от него
исходящим): материей всякого искусства, требующего ручного труда,
являются природные тела, и все, что производится им, составляет
телесные формы. Иначе обстоит дело с музыкой, материя [2] которой
целиком представляет собой духовные субстанции, а именно души
слушателей, и всякое ее воздействие на душу находит также <чисто>
духовное проявление. Ведь музыкальные мелодии <слагаются > из звуков
и тонов, кои воздействуют на души так же, как искусство мастеров в
других <областях> воздействует на материи, лежащие в основе их
ремесла.

Эти тона и звуки могут побуждать души к выполнению тяжелых работ и к
тому, чтобы заниматься утомительными ремеслами, вливать в них
бодрость и укреплять решимость при совершении дел трудных,
изнурительных для тела и поглощающих лучшие <силы> души и запасы
средств. Это те бодрые мелодии, кои находят свое применение на
войне. В сражениях к ним прибегают для хулы [3]. особенно когда ее
сочетают с ритмичными стихами, описывающими 6итвы и прославляющими
доблестных <воинов>.

Эти мелодии и тона могут также подавлять вспышки гнева, класть конец
вражде, примирять <людей> и внушать <им> дружбу и любовь. Так,
рассказывают, что на одной пирушке встретились два враждовавших
между собой человека, с давних пор питавших друг к другу ненависть и
затаенную злобу. И вот в то время, когда они вместе пили, ненависть
их прорвалась наружу, страсти их разгорелись и оба уже были готовы
порешить друг друга. И тогда музыкант, увидев, к чему у них клонится
дело (а в своем искусстве он был большим мастером), изменил
извлекаемые им из струн тона, начал исполнять для них нежную,
успокаивающую мелодию и продолжал свою игру до тех пор, пока гнев их
не остыл, пока они не встали, не обнялись и не примирились.
Мелодии и тона, далее, могут изменять состояния души и претворять
друг в друга ее противоположные нравственные качества. Так,
рассказывают, что несколько музыкантов собралось по приглашению
одного знатного мужа. Тот рассадил их на своем собрании
соответственно их мастерству, как вдруг к ним явился некий оборванец
и хозяин усадил его выше их всех. Это вызвало на лицах музыкантов
выражение несогласия, и тогда хозяин, желая показать им преосходство
<пришельца> и умерить их недовольство, попросил его исполнить им
какую-нибудь мелодию. <Незнакомец> извлек какие-то бывшие при нем
деревянные предметы, приладил их друг к другу, натянул на них
струны, ударил по ним, заиграв на один лад, и заставил всех, кто был
на том собрании, рассмеяться — такую утеху, веселье и радость вселил
он в их души. Потом он ударил по струнам, заиграв на другой лад, и
заставил всех разрыдаться — так трогательна была мелодия и такую
грусть вселила она в их сердца. Затем он перестроился и заиграл на
новый лад так, что всех усыпил. После этого он встал, вышел и был
таков.

Из того, о чем говорилось выше, явствует, что воздействие
музыкального искусства на души слушателей бывает столь же
разнообразно, как и воздействие искусства мастеров <в других
областях> на материи, лежащие в основе их ремесла. Именно поэтому им
пользуются все народы, составляющие род человеческий, а также многие
<виды> животных. О том, что это искусство имеет действие на душу,
свидетельствует следующее: люди к нему прибегают и на свадьбах,
пиршествах и званых собраниях, когда им радостно и весело, и на
похоронах, когда их одолевают грусть, тоска и горе, и на рынке, и
дома, и в пути, и на привале, и на отдыхе, и на работе, и на
собраниях у царей, и в жилище простолюдина; к нему обращаются
мужчины и женщины, дети и старцы, ученые и неученые, ремесленники и
торговцы — люди всех сословий.

Глава о том, что музыкальное искусство обязано своим происхождением
мудрецам.

Знай, о брат мой (да поспешествует аллах тебе и нам духом,
от него исходящим): все искусства были изобретены мудрецами
благодаря их мудрости, а затем люди научились им у этих мудрецов и
обучили друг друга, так что эти искусства стали наследием,
перешедшим простым людям от мудрецов, обучающимся от ученых,
ученикам от наставников. Таким образом, <и> музыкальное искусство
было изобретено мудрецами благодаря их мудрости, а люди научились
ему у этих мудрецов и использовали его так же, как и другие
искусства, <…> применительно к тем или иным целям.
Что касается цели, ради которой <музыкальное искусство> используется
поборниками божественных законов в храмах и молитвенных домах при
богослужении, при жертвоприношениях, при молебствованиях и при
оплакивании — как это делал пророк Дауд (мир да будет над ним),
когда он читал свои псалмы, и как это делают христиане в своих
церквах и мусульмане в своих мечетях, устраивая красивые песнопения
и читая напевно <священные тексты>, — то заключается она в том,
чтобы растрогать сердца, подчинить и смирить души, <склонить их> к
повиновению, повелениям и запретам всевышнего, к покаянию пред ним в
грехах своих и к возвращению в <лоно> господа, славного и
всевышнего, по стезе предначертанных <им> законов.

При богослужении, при восславлении <господа> и при чтении <священных
текстов> использовали музыкальные мелодии, называющиеся
«печальными», т. е. такие мелодии, которые трогали сердца <людей>,
когда <они> внимали им, вызывали в их глазах слезы, внушали <их>
душам раскаяние за прошлые грехи, делали их более искренними и
совестливыми. В этом заключается одна из причин изобретения
мудрецами музыкального искусства и его применения в храмах при
жертвоприношениях, молебствованиях и богослужениях. Еще одна
изобретенная ими мелодия, которую называют «бодрой», использовалась
полководцами в сражениях и для хулы: она вселяла в души смелость и
отвагу.
Еще одна изобретенная ими мелодия использовалась в лечебницах на
рассвете: она облегчала больным страдания, причиняемые хворью и
недугом, смягчала их остроту и исцеляла от многих недомоганий и
болезней.

Еще одна изобретенная ими мелодия используется на похоронах, когда
<люди охвачены> горем, печалью и унынием; она утешает души,
облегчает страдания, причиняемые несчастьем, разгоняет тоску и
утоляет печаль.

Еще одна изобретенная ими мелодия используется при выполнении
тяжелых работ и когда занимаются утомительными ремеслами — таковы
мелодии, исполняемые носильщиками, строителями и лодочниками: она
облегчает усталость тела и утомление души.

Другие изобретенные ими мелодии используются на свадьбах и
пиршествах, когда <людям> радостно, приятно и весело. Эти мелодии
хорошо известны — они исполняются и в наши дни.

<Музыкальное> искусство могут применять и <при обращении> с
животными. Так, например, поступают погонщики верблюдов, которые
прибегают к «хида» [4] на заре и ночью для понукания верблюдов и
облегчения им бремени поклажи. Оно применяется и теми, кто пасет
овец, коров и коней, когда последние подходят к водопою, чтобы
посвистом возбудить в них желание напиться. <В обращении> с теми же
<животными> используются и иные мелодии: <одни> — при наступлении
времени течки и при случке, другие — при доении, чтобы получить
больше молока. Охотники за газелями, фазанами, катами [5] и другими
птицами используют по ночам мелодии, с помощью которых они
заставляют их падать, так что их можно потом брать <голыми> руками.
Женщины, <нянчащие> детей, используют мелодии, останавливающие плач
и навевающие сон.

Из того, о чем говорилось выше, явствует, что музыкальное искусство
используется каждым народом и доставляет наслаждение всем животным,
наделенным чувством слуха. Напевы воздействуют на души, имеющие
духовную <природу>, так же как другие искусства воздействуют на
материи, обладающие телесной <природой>.

И мы теперь говорим: музыка — это напев; музыкант — это тот, кто
исполняет напев; музыкальные <инструменты> — это орудия,
<воспроизводящие> напев; напев — это мелодии, находящиеся друг с
другом в определенном сочетании; мелодия — это следующие друг за
другом тона; тона — это размеренные звуки; звук — это удар,
возникающий в воздухе от взаимного столкновения тел, как мы это уже
разъясняли в послании о воспринимающем и воспринимаемом.

Глава о <гармоничном> слиянии звуков и их дисгармонии.

Знай: высокие и низкие звуки составляют противоположности. Однако, если
между ними окажется гармоническое отношение, они будут
согласованными, сольются и соединятся, став размеренной мелодией, и
тогда они доставят слушателю удовольствие, духам — радость и душам —
наслаждение. Если же между ними не окажется <такого> отношения, они
будут несогласованными и чуждыми друг другу, гармонии в них не
будет, и тогда они не только не доставят слушателю удовольствия, но
будут для него неприятны, души проникнутся к ним отвращением, духи —
неприязнью.

Высокие звуки бывают горячими; они нагревают грубую смесь «химусов»
[6] и утончают ее. Низкие звуки бывают холодными; они увлажняют
горячую, сухую смесь «химусов». Умеренные же звуки, <занимающие
среднее положение> между высокими и низкими, сохраняют умеренную
смесь «химусов» в ее <прежнем> состоянии так, чтобы она не вышла из
равновесия. Громоподобные устрашающие дисгармонирующие звуки,
внезапно и разом достигая слуха, нарушают смесь, выводят ее из
равновесия и <могут> вызвать смерть от неожиданности. Для
<извлечения> подобных звуков существовал <особый> инструмент,
которым пользовались греки на войне, вселяя им страх в души своих
противников. Те, кто дул <в этот инструмент>, пуская его в ход,
затыкал себе уши. Что же касается гармоничных, размеренных и
умеренных звуков, то они приводят смесь в равновесие, вызывают
радостное настроение, доставляют усладу духам и утеху душам.

Глава о действии звуков на смеси.

Знай, о брат мой (да поспешествует Аллах тебе и нам духом, от него исходящим): смесь тел бывает многих
разновидностей и природа животных — многих видов. Каждой же смеси и
каждой природе соответствует определенный тон и подходит
определенная мелодия, а число их ведомо лишь одному аллаху, великому
и всемогущему. Об истинности сказанного и верности описанного нами
ты можешь убедиться по собственным наблюдениям, если обратишь
внимание на то, что у каждого народа существуют мелодии и напевы,
кои доставляют ему наслаждение и радость, не вызывая их у остальных
народов. Таковы, например, песни <жителей> Дейлама [7] . тюрок,
арабов, армян, эфиопов, персов, румов [8] и других народов,
различающихся между собой по языку, природе, нравам и обычаям.
Точно так же и в одном из этих народов, взятом отдельно, ты можешь
найти людей, получающих удовольствие от тех или иных мелодий и тонов
и испытывающих от них душевную радость, между тем как те же мелодии
и тона не доставляют никакого наслаждения остальным <представителям
того же народа>. Подобно этому ты можешь встретить и отдельного
человека, который в одно время получает от какой-нибудь мелодии
удовольствие и наслаждение, между тем как в другое время та же
мелодия не только не приносит ему удовольствия, но заставляет его
испытывать отвращение и страдание. Ты можешь заметить, что подобным
же образом обстоит дело и с суждениями людей относительно того, что
они едят, пьют, обоняют, одевают и относительно прочих предметов
наслаждения, уборов и украшений. Все эти <суждения> зависят от
различных смесей, природ, строения тела, места и времени, как мы это
разъяснили отчасти в послании о нравах.

Глава о том, что небесные сферы в своем движении <издают> тона,
подобные тем, что <издают> лютни.

Знай, о брат мой (да поспешествует Аллах тебе и нам духом, от него исходящим): если бы единичные <тела>
[9] небесных сфер в своем движении не <издавали> звуков и тонов,
обитателям их не было бы никакого проку от имеющегося у них чувства
слуха. А если бы они не обладали слухом, то они были бы глухими,
немыми и слепыми — но ведь таковы <лишь> косные, несовершенные в
своем существовании минералы. Посредством же логико-философских
рассуждений было установлено и убедительно доказано, что обитатели
небес и жители сфер — ангелы и преданные рабы божьи — слышат, видят,
разумеют, познают, читают и денно и нощно без устали прославляют
<своего господа>. Хвала же, <возносимая ими господу>, — это мелодии,
превосходящие по красоте своей чтение Даудом псалма в святилище; это
тона, доставляющие большее наслаждение, чем те, которые издают
струны сладкозвучных лютен в царских палатах.

Из того, о чем говорилось, явствует, что движениям небесных сфер и
светил свойственны приятные, доставляющие душам их обитателей
наслаждение и утеху тона и мелодии и что эти тона и мелодии
напоминают обитающим там душам о радостях мира наднебесных духов,
субстанции которых благороднее субстанций небесного мира, т. е. мира
душ. Свидетельством верности описанного и доказательством истинности
сказанного нами служит то, что тона, <издаваемые> движениями
музыканта, напоминают единичным душам [10]. пребывающим в мире
возникновения и уничтожения, о радостях небесного мира, подобно тому
как тона, <издаваемые> движениями небесных сфер и светил, напоминают
обитающим там душам о радостях мира духов. Все это следует из
посылок, достоверность которых подтверждается мудрецами и кои
выражены в их высказывании о том, что вторичное сущее, выступающее в
качестве действия, в своих состояниях подражает состояниям
первичного сущего, выступающего в качестве его причины. Это одна
посылка. Другая посылка заключена в их высказывании о том, что
единичные <тела> небесных сфер служат первыми причинами единичных
<тел>, пребывающих в мире возникновения и уничтожения, что движения
первых суть причины движений последних, что движения последних
уподобляются движениям первых и что, следовательно, тона,
<издаваемые> последними, должны уподобляться тонам, <издаваемым>
первыми. Дело здесь обстоит так же, как с движениями детей, которые,
играя, подражают поступкам отцов и матерей. Точно так же ученики и
обучающиеся подражают в действиях своих и занятиях действиям и
поступкам учителей и наставников.

Поскольку в мире возникновения имеют место упорядоченные движения,
таковые издают согласованные тона, свидетельствующие о том, что в
мире небесных сфер их упорядоченные, непрерывные движения <также
издают> согласованные тона, доставляющие радость их душам и
побуждающие их стремиться ввысь, подобно тому как дети по природе
своей стремятся <подражать> поступкам отцов и матерей, ученики и
обучающиеся — поступкам наставников, простолюдины — поступкам царей,
а разумные <люди> по природе своей стремятся <подражать> поступкам
ангелов и уподобиться последним. Ведь и определение философии гласит
о том, что она есть уподобление божеству в меру человеческой
способности.

Говорят, что мудрец Пифагор благодаря чистоте субстанции своей души
и проницательности разума своего услышал тона, <издаваемые>
движениями небесных сфер и светил, и благодаря превосходным
врожденным качествам своим вывел основы музыки и тона мелодий. Из
мудрецов он был первым, кто рассуждал об этой науке и поведал об
этом таинстве. За ним последовали Никомах, Птоломей, Эвклид и другие
мудрецы.

Именно такую цель преследовали мудрецы в использовании музыкальных
мелодий и тонов, <издаваемых> струнами, в храмах и молитвенных домах
при жертвоприношениях, <предписываемых> божественными законами, —
особенно тех мелодий, которые размягчали черствые сердца и
напоминали беспечным душам и беззаботным, суетным духам о радостях
их духовного мира, светлой их обители и пристанища в их
<потусторонней> жизни. Ударяя по этим струнам, они читали нараспев
слова и стихи того же содержания, описывающие блаженство мира духов,
наслаждение и радости его обитателей, подобно тому как мусульманские
воины, отправляясь в поход, декламируют коранические стихи такого же
содержания, дабы растрогать сердца и пробудить в душах влечение к
миру духов и к блаженству рая.

Причина же, по которой в некоторых законоположениях пророков (мир да
будет над ними) на музыку наложен запрет, заключается в том, что
люди прибегали к ней не с той целью, с какой ее использовали
мудрецы, а ради развлечения и забавы, для разжигания страстей,
связанных с наслаждениями и суетой дольнего мира. Примером стихов,
распеваемых на один лад <с подобной музыкой>, могут послужить слова
того, кто сказал:

Берите свою долю счастья и наслаждения,
Ибо всему, как бы ни был долог срок, приходит конец!
или того, кто сказал:
Никто еще не пришел к нам и не поведал,
В раю он после смерти или в аду.

Знай: большинство людей, заслышав подобные стихи, начинает думать и
воображать, что нет ни наслаждения, ни блаженства, ни утехи, ни
радости вне окружающих их чувственных, предметов, что изречения
пророков (мир да будет над ними) о блаженстве рая и наслаждениях их
обитателей — небылицы, что изречения мудрецов о радостях мира духов,
о его превосходстве и возвышенности — ложь и обман, не
соответствующий действительности, и тогда эти люди впадают в
сомнения и смущение.

3най, о брат мой (да поспешествует Аллах тебе и нам духом, от него
исходящим): если бы ты не уверовал в то, что было сообщено тебе
пророками (мир да будет над ними) о блаженстве рая и наслаждениях
его обитателей, и не поверил тому, что поведали тебе мудрецы о
радостях мира духов, но согласился бы с тем, что внушают тебе лживое
воображение и порочное мнение, то оставался бы ты смущенным,
сомневающимся, заблуждающимся и вводящим в заблуждение.

Но вернемся к нашему рассуждению. Мудрецы, занимавшиеся наукой о
музыке, говорим мы, определили, чтобы струн у лютни было не более и
не менее, чем четыре. Тем самым они хотели уподобить свои творения
происходящим в подлунном мире природным явлениям в подражание
мудрости создателя (да будет он превознесен), как мы это разъяснили
в послании об арифметике. Вот почему <струна> «зир» является
подобием элемента огня, а издаваемый ею тон соответствует его жару и
пылу; <струна> «масна» является подобием элемента воздуха, а
издаваемый ею тон соответствует влажности и мягкости воздуха;
<струна> «маслас» является подобием элемента воды, а издаваемый ею
тон соответствует влажности и холодности воды; <струна> «бамм»
является подобием элемента земли, а издаваемый ею тон подобен
тяжести и грубости земли. Описанные свойства <струн> соответствуют
имеющимся между ними отношениям и тем воздействиям, которые
оказывают издаваемые ими тона на смесь природы тех, кто их слушает.
И действительно, тон, издаваемый <струной> «зир», укрепляет смесь
желтой желчи, увеличивает ее силу и действие, противодействуя смеси
флегмы и утончая ее; тон, издаваемый <струной> «масна», укрепляет
смесь крови, увеличивает ее силу и действие, противодействуя смеси
черной желчи, утончая и размягчая ее; тон, издаваемый <струной>
«маслас», укрепляет смесь флегмы, увеличивает ее силу и действие,
противодействуя смеси желтой желчи и смягчая ее остроту; тон,
издаваемый <струной> «бамм», укрепляет смесь черной желчи,
увеличивает ее силу и действие, противодействуя смеси крови и
успокаивая ее кипение.

Таким образом, если сочетать эти тона в мелодии сообразно с
<перечисленными смесями> и исполнять <полученные> мелодии в течение
дня и ночи, природа которых противоположна природе преобладающих
болезней и случающихся недомоганий, то они смягчат их, уменьшат их
остроту и облегчат больным страдания. Ибо когда соединяются во
множестве предметы, подобные друг другу по природе, их действие
приобретает большую силу, их влияние проявляется <в большей мере> и
они одолевают то, что им противодействует, как это известно людям на
примере сражений и ссор.

Глава о редкостных <изречениях> философов о музыке.
Рассказывают, что несколько мудрецов и философов собрались по приглашению некоего царя и тот повелел записывать все мудрые изречения, которые встретятся в их разговоре. И когда музыкант исполнил одну
трогательную песню, один из мудрецов сказал: «Пение обладает таким
достоинством, проявление которого не под силу речи и кое она не
способна выразить словами. Душа же выражает его в раз- меренной
мелодии, которая, доходя до слуха, доставляет <человеческой> природе
наслаждение, радость и удовольствие. Так прислушайтесь же к
разговору и тайному увещанию души, дайте природе <своей> и мысли
<насладиться> красотой ее, и она вас не обманет».
Другой сказал: «Слушая музыку, остерегайтесь, чтобы животные страсти
души не возбудили в вас склонности к красоте природы, не отклонили
вас от праведного пути и не сделали вас глухими к возвышенным тайным
увещаниям души».

Другой сказал музыканту: «Направь душу к ее благородным силам, к
кротости, великодушию, смелости, справедливости, щедрости и
милосердию и сделай так, чтобы природа не возбуждала животных
страстей».

Другой сказал: «Музыкант, если он мастер своего дела, <может>
направлять души к добродетелям и отвращать от низких поступков».
Другой сказал: «Некий философ услышал пение певиц и обратился к
своему ученику: — Пройдем к этому музыканту — возможно, он одарит
нас возвышенным <музыкальным> образом. Подойдя же к музыканту, он
услышал неразмеренную мелодию и некрасивый мотив. Тогда он сказал
своему ученику: — Прорицатели утверждают, что звуки, издаваемые
совой, свидетельствуют о чьей-то смерти; если это верно, то звуки,
издаваемые этим музыкантом, свидетельствуют о смерти совы».

Другой сказал: «Музыка [11]. хотя она <даже> не животное, обладает
высоким красноречием, передавая затаенные <чувства> души и
сокровенные <мысли> разума. Однако все, что она говорит, подобно
речи иноземца и нуждается в переводчике; ведь слова ее просты и не
содержат в себе букв алфавита».

Другой сказал: «Хотя звуки и тона музыки просты и не содержат в себе
букв алфавита, души питают к ним наибольшую склонность и более всего
к ним восприимчивы ввиду существующего между ними сходства. Ведь и
души представляют собой простые, не сложные духовные субстанции, и
точно так же обстоит дело с тонами, а подобные между собой вещи
испытывают друг к другу влечение».

Другой сказал: «Музыкант — переводчик и выразитель музыки, так что
если музыкант хорошо выражает идею <музыки>, то он доводит до
понимания затаенные <чувства> души и передает сокровенные <мысли>
разума. В противном же случае его исполнение будет небрежным».
Другой сказал: «Мысли музыканта и тонкие <оттенки> в выражении им
тайн сокровенного могут быть поняты лишь душами возвышенными,
очищенными от недостатков природы и отрешенными от животных
страстей».

Другой оказал: «Создатель (да будет он превознесен), связав
единичные души с животными телами, сотворил в их первоначальном
единстве плотские страсти и предоставил им вкушать телесные
наслаждения в дни детства, а затем лишил их <этих удовольствий> и
удержал их от таковых в дни старости, дабы указать им на усладу,
радость и блаженство, <предуготовленные> им в духовном мире, и
возбудить в них стремление к ним. Когда слушаете музыкальные тона,
вникайте в указание его на Мир душ».

Другой сказал: «Когда разумные души очищаются от плотских страстей,
удерживаются от физических наслаждений и расстаются с материальными
устремлениями, они начинают исполнять печальные мелодии, вспоминая о
своем высоком, возвышенном духовном мире и тоскуя по нему. А
природа, заслышав эту мелодию, мешает душе прелестью своих форм и
блеском своих красок, дабы вернуть ее к себе. Остерегайтесь же
козней природы и не попадайтесь в ее сети».

Другой оказал: «Слух и зрение — лучшие из пяти чувств, это самые
благородные чувства, коими создатель (да будет он превознесен)
наделил живое существо. Но, по моему мнению, зрение лучше, ибо оно
подобно дню, а слух подобен ночи».

Другой сказал: «Нет, слух лучше зрения, ибо зрение блуждает в
поисках предметов своего восприятия и, чтобы воспринять их, служит
им, подобно рабу. Предметы же слухового восприятия доводятся до
слуха, чтобы они служили ему, как царю».

Другой сказал: «Зрение воспринимает только по прямым линиям, а слух
воспринимает из сферической среды».

Другой сказал: «Предметы зрительного восприятия имеют телесную
<природу>, а предметы слухового восприятия имеют духовную
<природу>».

Другой сказал: «Посредством слуха душа получает сведение о том, что
для нее не существует как по месту, так и по времени, а посредством
зрения она может достичь только того, что налично в данное время».

Другой сказал: «Слух различает четче, чем зрение, так как он
благодаря своей утонченности узнает размеренную речь и гармоничные
тона, замечает разницу между созвучным и несозвучным, определяет
нарушение ритма и ровность мелодии, тогда как зрение относительно
большинства воспринимаемых им предметов допускает ошибки: так, оно
может принять большое за малое и малое за большое, близкое за
далекое и далекое за близкое, движущееся за неподвижное и
неподвижное за движущееся, прямое за кривое и кривое за прямое».

Другой сказал: «Поскольку субстанция души имеет родство и
соответствие с гармоническими числами, поскольку тона музыкальных
мелодий размеренны и поскольку между периодами звучания тонов и
разделяющими их паузами существует определенная пропорция, они
приносят удовольствие природе <людей>, наслаждение — духам и радость
— душам, ибо им свойственны подобие, соответствие и родство. Точно
так же <душа> судит и о красоте лица и о прелести природных
предметов, ибо красота природных предметов зависит от
пропорциональности их строения и гармоничности составляющих их
частей».

ПРИМЕЧАНИЯ
1 Перевод А. В. Сагадеева. Осуществлен по изд.: «Послания «Братьев
чистоты и друзей верности», т. 1, вып. 2. Бейрут, 1957 (на арабск,
яз.).
2 Слово «материя» употребляется здесь в относительном смысле: душа,
как пассивное начало, выступает в качестве материи музыкального
искусства, как начала активного.
3 Хула («хиджа») — жанр поэзии древних арабов, выражавшийся в
сатирических стихах, с которыми они обращались к своим противникам.
4 «Хида» — пение, которым погонщики верблюдов сопровождают шаг своих
животных. — Прим.. перев.
5 Ката — род куропаток. — Прим. перев.
6 «Химусы» — состав перевариваемой в желудке пищи. — Прим. перев.
7 Дейлам — область южнее Каспийского моря.— Прим. перев.
8 То есть византийцев. — Прим. перев.
9 Имеются в виду небесные светила. — Прим. перев.
10 То есть душам людей. — Прим. перев.
11 Здесь и в следующем абзаце арабского текста вместо «музыка»
значится ошибочно «музыкант». — Прим. перев.

http://enoth.narod.ru/Philosophy/ph03_brothers.txt

Posted in Архитектура и искусство | Отмечено: , , | Leave a Comment »

А. Шиммель. Суфийские ордены

Posted by nimatullahi на 18 сентября, 2002

Суфийские ордены

(по работе Аннемари Шиммель «Мир исламского мистицизма»)

Первые ордены

Абд ал-Кадир Абу Наджиб ас-Сухраварди (ум. 1168), основатель ордена Сухравардиййа, был учеником Ахмада Газали, младшего брата имама Газали. Сухраварди — автор одного из самых популярных руководств по мистическому образованию, трактата Адаб ал-муридин («Правила поведения адептов»), ставшего классическим, переведенного на многие языки мусульманских народов и вызвавшего много подражаний. Еще большим влиянием пользовался его племянник Шихабуддин Абу Хафс Умар ас-Сухраварди (1145-1234); он прошел обучение у своего дяди, и его трактат по теории суфизма ‘Авариф ал-ма’й-риф — частично в арабском оригинале, частично в переводе — получил большую известность, нежели книга Абу Наджиба, и использовался в индийских мадраса как учебное пособие по суфизму. Это произведение по-настоящему усилило влияние ордена Сухравардиййа, который вскоре распространился по всей Индии.
Абу Хафс Умар сделал также политическую карьеру — он стал шайх аш-шуйух, официальным главой суфиев в Багдаде, при халифе ан-Насире, во времена, когда этот последний предприимчивый представитель Аббасидской династии мечтал оживить застойную духовную жизнь в исламских странах и пытался объединить мусульманских правителей в борьбе против монгольской угрозы. Абу Хафс был посланником халифа у Аййубидских правителей Египта и Сирии, а также у Сельджукидов Рума: именно в ту пору власть последних достигла апогея в процветающей столице Конье, которой предстояло стать новым центром мистической и религиозной жизни в годы, последовавшие за визитом Сухраварди. Дружеские связи Абу Хафса Умара с правящими классами предопределили образ жизни его последователей в Индии в более позднее время: они обычно больше ориентировались на мирские потребности и охотнее участвовали в политике, чем их собратья из других орденов.

Абу Хафс Умар помогал халифу в пропаганде его идей по обновлению идеалов футувва. Предполагалось даже, что ан-Насир создал организацию футувва отчасти ради распространения учения Сухраварди. Каковы бы ни были практические цели, факт тот, что халиф официально учредил так называемое движение футувва, тесно связанное с суфизмом. Он заимствовал у соседствующих мусульманских правителей церемонию инвеституры, включавшую наделение «шароварами футувва» и особыми головными уборами — как знаком вассальной зависимости от халифа.

По своей сути идея футувва восходит к раннему суфизму. Фата означает «молодой человек», «доблестный юноша», благородный и верный. Коран называл семерых спящих отроков фитйан (мн. ч. от фата; сура 18, 10). Халладж употреблял этот термин для тех, кто превзошел всех в своей абсолютной преданности и верности договору, также включая Иблиса и Фараона, которые остались верны своему слову. Но в целом термин ассоциировался с Али ибн Абу Талибом, судя по изречению: «Нет другого фата, кроме Али, и нет другого меча, кроме Зу-л-Фикара».

Термин джаванмард, персидский эквивалент фата, используется в агиографии для многих суфиев, часто для тех, кто считался искренними маламати. Эта связь весьма вероятна: Судами, написавший трактат о Маламатиййа, посвятил трактат также и футувва. В нем он привел 212 определений истинного фата. За ним последовал Кушайри, посвятивший футувва специальную главу своего Рисала. «Фата — тот, кто не имеет врагов, кому безразлично, с кем он — со святым или с неверным. Мухаммад был совершенным фата, ибо в Судный день всякий скажет: «я», а он произнесет: «моя община» » (21, 103). В целом можно принять дефиницию Ибн ‘Араби, что фата — человек, который уважает того, кто старше его, милостив к тому, кто моложе или ниже его, и предпочитает тех, кто ему ровня. Концепция футувва довела до совершенства суфийский идеал исар — предпочтение интересов других собственным интересам. В начале XIII в. ан-Насир попробовал еще раз возродить эти идеи, но без особого успеха. Тем не менее группы футувва сохранялись в некоторых районах Ближнего Востока, где они играли заметную роль в общественной жизни. В Турции в течение нескольких веков идеалы футувва сохранялись близкими по направленности группами ахи, в которые могли вступать только безупречные в моральном отношении представители уважаемых профессий. Североафриканский путешественник Ибн Баттута (ум. 1368) в своих путевых записках поведал о том, как хорошо его приняли эти гостеприимные братства в Анатолии. Из таких групп возникали ассоциации, подобные «социалистическому» движению Ахи Эврана в XIV в. Связи между группами футуввы и цехами не раз становились объектом изучения, однако ученые пока не пришли к однозначным выводам.

В то самое время, когда старший Сухраварди закладывал основание своего ордена, некий ханбалитский проповедник собирал в Багдаде толпы верующих своими проповедями и увещеваниями. Правда, его труды лишь в малой степени подтверждают свидетельства современников о том, что он достиг высочайших степеней мистического совершенства. Этим аскетическим проповедником был Абд ал-Кадир Гилани [Джилани (1088- 1166)], родом из Прикаспия, возможно, самый популярный святой исламского мира. Имя его окружено бесчисленными легендами, которые, впрочем, не слишком соответствуют образу сурового, мрач-ного праведника, символизирующего собой покаяние и мистический ужас. Он изучал ханбалитское право у Ибн ‘Акила и получил хирку от ал-Мухаррими, другого своего учителя, строителя первой ханбалитской медресе, которую его ученик от него унаследовал.

Могила Абд ал-Кадира в Багдаде до сих пор остается местом паломничества благочестивых мусульман, главным образом с Индо-Пакистанского субконтинента, где орден утвердился в конце XIV в. Пилигримы, которые часто остаются здесь неделями, молчаливо бродят вокруг с маленькими щетками, совершая уборку святилища: подметать порог в гробнице святого всегда считалось очень благочестивым делом. Поэты поют о том, что подметают ресницами пол возлюбленной, а современная турчанка, модернизировав и упростив акт подметания святыни, может просто принести щетку к дверям местного анкарского святого Хаджжи Байрама.

Слава Абд ал-Кадира вскоре достигла необычайных высот. Он заслужил прозвище Мухйи ад-дин, «оживляющий религию». Прелестная легенда рассказывает, как этот благочестивый суфий помог обессилевшему от голода человеку, лежавшему на дороге в полном изнеможении; после того как Абд ал-Кадир накормил его и тем вернул к жизни, человек назвал свое имя — «Религия ислама». С тех пор Абд ал-Кадир стал обладателем своего почетного титула (18, 519). Как ни странно звучит эта история, она позволяет почувствовать то обожание, которое последователи Абд ал-Кадира питали к своему учителю. Ему приписывается ряд высказываний, в которых он притязает на высший из всех возможных мистический ранг. Высоко оценивает великого святого автор Нафахат ал-унс; согласно Йафи’и, Гилани был шейхом Востока, тогда как Абу Мадйан из Тлемсена — шейхом Запада. Тем не менее Абу Мадйан духовным слухом услышал знаменитое высказывание Гилани — «Моя нога попирает шею каждого святого» (18, 527) — и немедля подчинился багдадскому шейху, признав тем самым его превосходство.

До сих пор отсутствует сколько-нибудь удовлетворительное объяснение этому превращению сурового ханбалитского проповедника (отнюдь не абсолютного аскета, хотя бы потому, что у него было сорок девять сыновей!) в образец святости, почитаемый во всем мусульманском мире. Песнопения, исполняемые в честь Абд ал-Кадира каждый год в четвертый месяц мусульманского лунного календаря, свидетельствуют о безграничном почитании народом своего мистического учителя, который, как поется в турецкой песне XVI в., «читал наизусть весь Коран каждую ночь, стоя на одной ноге». Он — гаус-и а’зам, «Величайшая Помощь», и пир-и дастгир, «Старец-наставник, держащий за руку» для поддержки. Турецкий народный певец похваляется:

Я — мед его пчелы,
Я — роза из его сада,
Я — соловей с его лужайки,
Шейха моего Абд ал-Кадира!

Старинные песни на синдхи описывают, как сфера его духовного влияния распространялась от Стамбула до Дели: город за городом, страна за страной получали от него благословение. Сэр Ричард Бертон, писавший ок. 1850г., утверждал, что в Синде насчитывалось около сотни больших деревьев, посвященных Гилани и называвшихся его именем. На каждом имелся шест с флагом — во исполнение обета, данного в связи с несчастным случаем или болезнью. В честь святого бедным раздавали сладости, а к плодам и листьям дерева запрещалось прикасаться даже скоту. О его популярности в Синдхе и Белуджистане свидетельствуют и имена собственные, такие, как Гауе Бахш, «Дарящий помощь». В народных верованиях Гилани даже превратился в повелителя джиннов, его культу посвящено множество пещер и святых мест в Магрибе. Он также оказал решающее влияние на исламизацию Западной Африки.

Едва ли не современником Абд ал-Кадира Гилани и тоже жителем Ирака был Ахмад ар-Рифа’и, основатель ордена, который по сравнению с Кадириййа был весьма своеобразным, — дервиши Рифаиййа заслужили прозвище «Завывающие дервиши», благодаря исполняемому ими громкому зикру. Они известны главным образом тем, что демонстрируют странные чудеса: например, поедают живых змей, наносят себе удары мечами и пиками, после чего не остается ран, вынимают свои глаза. Джами, повествуя о таких «заблуждениях», восклицал: «Но об этом шейх не знал, как не знали и его благочестивые последователи, — ведь мы ищем убежища от Сатаны в Боге» (18, 532).

Веком позже, когда мусульманская культура Ирака была сметена монгольским нашествием, центром мистических орденов стал Египет. Ахмад ал-Бадави из Танты (ум. 1278) основал братство, большая часть приверженцев которого вербовалась среди сельского населения Египта. Однако в позднее средневековье братство сумело также привлечь к себе некоторых членов правящей Мамлюкской династии. Жена султана Хушкадама в 1466 г. была погребена, покрытая красным флагом Бадавиййа. В течение XV в. в празднествах в Танте нередко участвовали мамлюкские военачальники и солдаты (что иногда приводило к беспорядкам, когда возбуждение собравшихся нарастало). В романе молодого египетского писателя Абд ал-Хакима Касима события концентрируются вокруг почитания Сиди Ахмада из Танты, и автор живо воссоздает социальную и психологическую подоплеку этого глубоко укоренившегося культа. Наиболее ярким представителем братства Бадавиййа был аш-Ша’рани, последний великий мистик из Египта (ум. 1565), чье литературное наследие интересно как типичное выра-жение поздней суфийской мысли.

Бадавиййа представляет собой деревенский орден, воспринявший множество доисламских обычаев. Его празднества проводятся в соответствии с солнечным коптским календарем и таким образом связаны с Нилом и его разливами: культ ордена ассимилировал черты древних ритуалов плодородия. Этим объясняется, почему орден Бадавиййа никогда не выходил за пределы своей родины. То же можно сказать и о другом египетском ордене, основанном современником Ахмада, Ахмадом ад-Дасуки.

Между тем еще один орден, возникший в Египте примерно в то же время, широко распространился и привлек множество последователей — сначала в западной части мусульманского мира, а впоследствии и среди европейцев. Речь идет о Шазилиййа, братстве, которое воплотило в своей практике один из важных аспектов мистической жизни, несмотря на то что позиция его наставников отличается гораздо меньшей эмоциональностью по сравнению с орденами восточной части мусульманского мира (исключение составляет Накшбандиййа, которая в некоторых отношениях близка к Шазилиййе). Большая умеренность суфизма мусульманского Запада, по-видимому, и вызвала несколько пристрастное высказывание Маккари (ум. 1631) о восточных суфиях: «Нищенство, которое в ходу на Востоке, которое отвращает своих последователей от работы и одобряет их попрошайничество, представляется нам до крайности безобразным». Орден сложился вокруг Абу-л-Хасана аш-Шазили, ученика Абд ас-Салама ибн Машиша, марокканского мистика, чье учение до сих пор сохранилось в ряде орденов Магриба, включая нищенствующий орден Хеддава. Через него традиция духовной преемственности возвращается к Абу Мадйану, святому покровителю Тлемсена (ум. 1120).
Абу-л-Хасан прибыл из Испании, через Тунис, в Александрию, где он окончательно обосновался и прожил до своей кончины в 1258г., году разрушения Багдада и распада Аббасидского халифата. Он ни в коей мере не был интеллектуалом, зато обладал необыкновенной способностью понимать души людей и горел глубоким мистическим огнем, который передавал членам своей общины. В отличие от других мистических наставников (и подобно поздним накшбанди) Шазили не требовал от своих сторонников монашеского или уединенного образа жизни, не особенно поощрял и громогласное исполнение зикра.

Предполагалось, что каждый член тарика должен воплощать дух ордена в собственной жизни, в своем окружении, не отказываясь от своих обычных занятий. Шазилийские суфии не обязаны были нищенствовать или культивировать бедность: напротив, египетские источники XIV- XV вв. повествуют о том, что члены этого ордена выгодно отличались своим опрятным видом от других суфиев, заполнявших улицы Каира. У шазилийского ордена не было даже разработанной мистической системы. Отличительной чертой шазилитов была вера, что их принадлежность к этой тарика предопределена от вечности, что кутб, глава духовной иерархии, всегда будет членом их ордена.

Абу-л-Хасан оставил мало письменных свидетельств, правда, он имел обыкновение рассылать письма с духовными наставлениями, чему подражали многие его знаменитые последователи. Одним из популярных религиозных текстов стала большая молитва, сочиненная им и названная Хизб ал-бахр («Морская молитва»); во время своего долгого путешествия Ибн Баттута обращался к ней, может быть, она и принесла ему удачу.
Изучающему суфизм, привыкшему к цветистым и захватывающим песнопениям персидских мистических поэтов, шазилитские тексты покажутся несколько суховатыми — это следы багдадской традиции. Это и понятно, если обратиться к источникам, из которых черпали свое вдохновение члены ордена: к ним относятся Китаб ар-ри’айа Мухасиби, прекрасный психологический трактат раннего ислама; Кут ал-кулуб Макки и Ихйа’ ‘улум ад-дин Газали. Той же трезвой сухостью отмечены произведения двух наставников ордена, двух выдающихся фигур в истории позднего суфизма — Ибн ‘Ата’-Аллаха ал-Искандарии Ибн ‘Аббада из Ронды.

Когда умер Абу-л-Хасан аш-Шазили, халифой стал Абу-л-‘Аббас ал-Мурси (ум. 1287), а после него — Таджуддин ибн ‘Ата’-Аллах (ум. 1309). Ибн ‘Ата’-Аллах был автором классических произведений шазилитской литературы: сочинений Лата’иф ал-минан и Хикам, последнее — собрание 262 кратких изречений (жанр, довольно распространенный в суфийской литературе XII-XIII вв.) с приложением четырех коротких трактатов и нескольких молитв. Изречения из Хикам считаются лучшим выражением шазилитских идеалов: благочестивые адепты даже высказывали мнение, что, если бы в ритуальных молитвах было дозволено произносить какой-либо иной текст, кроме Корана, им бы непременно агл Хикам. О. Нвийа весьма проникновенно высказался об Ибн ‘Ата’-Аллахе: «Его хикам, бесспорно, представляют собой последнее суфийское чудо, сотворенное на берегах Нила; и это чудо — достояние Шазилиййа, послужившее одним из орудий дальнейшего распространения ее влияния».

На эту сравнительно небольшую книгу существуют многочисленные комментарии; влияние ее простирается на западную и центральную часть мусульманского мира, а также — в меньшей степени — на ираноязычные страны. Один из ведущих индийских ученых XVI в., Али ал-Муттаки (ум. 1556), известный также как автор популярной антологии хадисов Канз ал-‘уммал, переработал Хикам, равно как и основные комментарии к нему, сгруппировав изречения в соответствии с их содержанием. Сжатый арабский стиль, краткие и острые сентенции Хикам покоряют каждого любителя арабской словесности. Заключенные в них мудрые мысли отчасти представляют собой переработку высказываний великих наставников классического суфизма — в этих речениях можно найти сходство с афоризмами не только Джунайда, но также Халладжа, Ниффари (чьи труды изучались в Египте) и, конечно, Газали. Нвийа определил суть Хикам как «диалектику божественной тайны Того, Кто одновременно темен и прозрачен». Сентенции, подобные нижеследующим, прекрасно согласуются с классическими медитациями на эту тему: «Если бы не существовало пространств души, не было бы и мистического пути, ибо между тобой и Им нет того расстояния, которого не могли бы преодолеть твои ноги». Это высказывание свидетельствует об интерио-ризации концепции Пути и напоминает изречения о состоянии курб, «близости», в более ранних источниках. «Завеса, отделяющая тебя от Бога, есть Его чрезмерная близость». То есть Бог скрыт за завесой, ибо Он слишком прозрачен и становится невидим из-за необыкновенной яркости Своего света, — отголосок излюбленной идеи персидских суфиев, особенно часто встречающийся в поэзии Руми.

В скором времени братство Шазилиййа распространило свое влияние на Северную Африку, где в XIV в. существовало шесть разных орденов, о которых мало что известно. При всех обстоятельствах, как справедливо отмечает о. Нвийа, суфизм в Магрибе развивался под знаком Ихйа’ Газали, и окончательная победа шазилитских идей была результатом деятельности Ибн ‘Аббада ар-Ронди, современника великого североафриканского историософа Ибн Халдуна (ум. 1406). Шарх ал-Хикам («Комментарий на Хикам») Ибн ‘Аббада сделал труды Ибн ‘Ата’-Аллаха широко известными в западных мусульманских странах и оказал огромное воздействие на различные ответвления магрибинского суфизма.

Ибн ‘Аббад родился в Ронде в Испании в 1332 г. Он учился в Тлемсене и Фесе (городе, в то время достигшем расцвета под властью династии Маринидов). После периода уединения и медитации, который Ибн ‘Аббад провел в Сале под руководством Ибн ‘Ашира, он стал проповедником и имамом знаменитой медресе Каравийин в Фесе. Там он и умер в 1390 г. Согласно источникам, в обиходе Ибн ‘Аббад был человеком молчаливым и строго следовал принципам, изложенным в сочинениях Газали и Абу Наджиба Сухраварди; по-видимому, он соблюдал обет безбрачия. Многие годы он был проповедником в центральной мечети Марокко, однако его проповедям, насколько можно судить по дошедшим до нас текстам, не хватало блеска и эмоционального накала. Зато его сочинение Шарх ал-Хикам и два сборника писем (содержащих 54 письма) позволяют отчасти составить представление о его душевном настрое и методах психологического руководства суфиями. Он скромно признает, что никогда не испытывал настоящего заук, т. е. не обладал мистическим опытом захватывающего и непосредственного «вкушения» непередаваемой радости; ему вообще не довелось испытать какие-либо экстатические переживания — своего положения он достиг «только благодаря изучению некоторых трудов по суфизму». В его высказываниях мы не найдем той всеобъемлющей любви, что вдохновляла экстатические песнопения мистиков, чье томление возрастало с каждым новым свершением. Его уделом была безоговорочная вера, которая со временем глубоко укореняется в душе и переходит в непоколебимую уверенность — йакин. Он всегда смотрел на себя как на раба, ‘абд, который постоянно ощущает и свою ничтожность перед величием Бога, а не как на влюбленного, настойчиво добивающегося единения с предметом своей страсти. «Бдительное ожидание божественного подвоха (макр)» составляет существенный аспект его веры: «если Бог ниспосылает что-нибудь хорошее, возможно, Он хочет наказать тебя». Поэтому верующему следует постоянно быть настороже и ни на единый миг не пренебрегать повиновением и молитвой. Естественно, значительное место в системе Ибн ‘Аббада занимает мотив постоянной борьбы с нафс: «Нет пути к Богу, кроме как через Бога, равно как нет завесы между Господом и его слугой, кроме его нафс. Нельзя победить нафс с помощью нафс, ее можно победить только с помощью Бога».

Асин Паласиос, первый западный востоковед, который в 1933 г. привлек внимание ученых к сочинениям Ибн ‘Аббада, увидел в нем «испаномусульманского предшественника св. Хуана де ла Крус». Отправной точкой для сопоставления этих двух деятелей послужила концепция Ночного сумрака души. Паласиос обнаружил у Ибн ‘Аббада, испытавшего влияние Джунайда, равно как и школы Абу Мадйана особую склонность к состоянию кабд («скованности»), в котором Божья милость проявляется в гораздо большей степени, чем в ощутимых благах и духовном утешении. Следуя своим предшественникам на Пути, Ибн ‘Аббад сравнивает кабд с ночью, в которой зарождаются великие свершения. Он считает кабд более высоким состоянием, чем баст, поскольку в первом человек полностью пассивен, лишен собственной воли и действует только в тех пределах, в каких побуждает его действовать Бог. В этом мистическом состоянии суфий более, чем во всех других, чувствует свою абсолютную зависимость от Бога, свое ничтожество и таким образом готов к наиболее высокому из всех возможных положений по отношению к Богу, которого может достигнуть раб: «благодарения», «вознесения молитв» — непрерывного шукр. Здесь разрешается проблема сабр и шукр, терпения и благодарности, и, следуя суфийской традиции трехчастных классификаций, Ибн ‘Аббад учит, что человек должен благодарить Бога сначала языком, затем сердцем, пока все его существо не превратится в сплошную благодарность и каждый миг жизни не будет посвящен благодарению Господа. «Дело всей нашей жизни и единственное в ней занятие должны состоять в том, чтобы осознавать Божью милость к нам, размышлять о том, что наша сила и власть суть ничто, и предаться Богу, с чувством глубокой нужды в Нем, моля Его даровать нам Свое благоволение». Таков результат учения Шазилиййа — учения, которое в своих утонченных постулатах адресовано не общине в целом, но каждому ее члену в отдельности. Это учение вдохновляет его на то, чтобы возделывать свое сердце до тех пор, пока он не убеждается, что пребывает полностью в руках Божьих, и возносит Ему хвалы каждым дыханием за Его милосердие — даже если оно внешне не будет никак проявляться, — пока не почувствует себя вознесенным молчаливой молитвой, во время которой сердце забывает себя в Божественном присутствии и утверждается в его несомненности.

Это учение рассчитано не на низшие классы, которым требуются более сильнодействующие средства, чтобы побудить их к вступлению на Путь, и тем более не на поэтов, прежде всего оно связано со средним классом, с чиновничеством и государственными служащими, которые с помощью шазилитских методов упражнялись в тщательном исполнении своих обязанностей. Знаменательно, что один из немногих действующих в Египте современных орденов, который все еще привлекает новых последователей и тщательно следит за их духовным образованием, является ответвлением Шазилиййа — ордена, который всегда вдохновлял человека на то, чтобы святость стала фактом повседневной жизни’.

Считается, что шазилитские мистики стали первыми использовать кофе, чтобы бодрствовать во время богослужений и ночных бдений. Многие мистики «трезвых» орденов до сих пор наслаждаются кофе как важным средством, обеспечивающим духовное бодрствование, и строго запрещают употребление спиртных напитков или наркотиков, которые могут породить духовное опьянение и тем самым лишить человека способности к трезвому размышлению.

Чтобы продемонстрировать широкий спектр мистического опыта, накопленного суфийскими братствами, обратимся теперь к истории ордена, который был основан в восточной части мусульманского мира примерно на полвека раньше шазилитского, — ордена Кубравиййа. Его основателем был Абу-л-Джаннаб Ахмад, получивший прозвище ат-таммат ал-кубра, «величайшее бедствие» (см.: сура 79, 34), сокращенно Наджмуддин Кубра. Он родился в 1145 г. в Хиве, в Средней Азии. В годы ученичества (Кубра получил традиционное образование) он много путешествовал по мусульманскому миру, потом, ок. 1185 г., вернулся в Хорезм и был убит во время монгольского нашествия в 1220г. Его могила находится в Ургенче.
Кубра был плодовитым писателем; его девятитомный комментарий к Корану на арабском языке был продолжен его учеником Наджмуддином Дайа Рази, а затем другим выдающимся членом ордена, ‘Ала’ ад-Даула Симнани. Мистические трактаты Кубра о десяти ступенях посвящения для учеников были переведены на ряд языков мусульманских народов; вокруг них возникла также комментаторская литуратура. В книге о правилах поведения учеников образцами для подражания ему служили труды Сулами и Сухраварди.

Главное произведение Кубра — Фава’их ал-джамал ва фаватих ал-джалал — было тщательно проанализировано Фрицем Майером, подготовившим превосходное издание этой книги. В этом произведении излагается учение о мистической психологии Кубра и дается описание визионерского и экстатического опыта, которого может достичь мистик. Нет сомнения, что сам Кубра проделал те небесные путешествия, описание которых он дает, и в своих видениях пересекал космические пространства. Подобно другим суфийским теоретикам он рассматривает человека как микрокосм, заключающий в себе все, что существует в макрокосме; человек может обрести все божественные качества, за исключением степени Аллах ар-Рахман ар-Рахим. Но, как считает Кубра, божественные качества пребывают в определенных местах на небе, и мистик, который достигнет этих пунктов в своем небесном восхождении, может вобрать в себя эти качества. Такие действия он воспринимал как нечто совершенно реальное, поскольку считал «сердце» тонким телом, способным возноситься через небесные сферы. Однако такой опыт может быть реализован лишь после того, как мистик утвердится в строжайшем соблюдении правил десятиступенного Пути, среди которых — воздержание от пищи (насколько это возможно), полное предание себя шейху и абсолютный отказ от собственной воли. В правила Пути включается и так называемый «образ действия Джунайда»: постоянная ритуальная чистота, постоянный пост, постоянное молчание, постоянный уход от мирского, постоянное мысленное поминание Бога и постоянное руководство шейха, который разъясняет ученику значение его снов и видений. Наконец, следует отказаться от сопротивления Божественным приказам и воздерживаться от молитв, совершаемых в расчете на награду в потустороннем мире. Таковы теоретические основы учения ордена Кубравиййа.

Постоянное сосредоточение мистика, пребывающего в уединении, на Божественных именах ведет к мистическому постижению. Наджмуддин Кубра оставил точное описание многоцветных видений света, которые испытывает посвящаемый в процессе своих духовных упражнений: эти явления света могут представлять собой точки, пятна или круги; душа проходит через период черного цвета и период черных и красных пятен, до тех пор пока появление зеленого цвета не укажет на то, что Божественная милость близка, — зеленый всегда считался самым важным цветом, цветом неба.

Орден Кубравиййа разработал сложную систему цветового символизма. Согласно ученику Кубра, Наджмуддину Дайа, белый цвет связан с исламом, желтый — с иман, «верой», темно-синий — с ихсан, «Божественной милостью», зеленый — с итми’нан, «спокойствием», голубой — с икон, «истинной уверенностью», красный — с ‘ирфан, «гносисом», и черный — с хайаман, «страстной любовью и экстатическим смятением». Черный — цвет сущности, той «Божественной Самости», что являет свет, который, оставаясь невидимым, позволяет видеть все остальное»; черный — цвет джалал, «непостижимого Божественного величия», тогда как джамал, «красота Бога», являет себя в других цветах. Однако за пределами Черного Света, постижение которого сравнимо с опытом фана, пребывает «изумрудная гора», воплощающая цвет Вечной Жизни (7, 153; 160).

Возможны и другие последовательности цветов, а кроме того, Кубра признает, что цвета и формы, созерцавшиеся учениками, могут иметь разное значение. Они даже могут иметь разное происхождение, ибо такой превосходный психолог, как Кубра, знает, что хаватир, идеи, рождающиеся у мистика в состоянии уединения, могут иметь как божественное, так и сатанинское происхождение, могут происходить из человеческого сердца, а могут и из низшей души, могут быть внушены как ангелами, так и джиннами. Вот почему ученик всегда нуждается в наставнике, который один способен осторожно посвятить начинающего в глубинный смысл того или иного цвета, формы или мысли.

В состоянии подъема мистик иногда обретает способность читать небесные книги на незнакомых ему языках, написанные неведомыми буквами, и познать небесные имена вещей и живых существ, включая свое собственное вечное имя, отличное от мирского.

В качестве зикра братство Кубравиййа избрало символ веры; по мнению теоретиков, если практиковать зикр при строжайшем условии предварительного затворничества, он оказывает воздействие не только на дыхание, но также на кровь и преображает все естество ученика. В результате адепт постигает, что Великое Имя Бога — «Аллах», точнее, конечное «х» в этом слове.
Одним из необычных аспектов психологического учения Наджмуддина Кубра является концепция шахид ал-гайб, двойника из потустороннего мира, который может являться мистику на определенных стадиях Пути. Эта концепция отчасти напоминает идею Сухраварди Мактула («Убиенного») об ангелической половине души, которая живет вне тела. В основе концепций обоих мистиков, возможно, лежит маздеистская идея о персонификации мыслей человека.

Вполне естественно, что мистик, который придает такое важное значение потусторонней реальности, обратится также к теории химмат и тасарруф. Подобно своим современникам, Кубра считал, что мистик обладает способностью вызывать к жизни некоторые события, направив свою духовную энергию в сферу потенциально возможного, точно так же, как воздействие его духовной энергии позволяет ему руководить другими человеческими существами, формируя их сердца в соответствии с настоятельными требованиями мистического Пути.

Кубра распространил свои мистические теории на территории Средней Азии, а оттуда они проникли в Турцию и Индию. Его ученик Наджмуддин Дайа Рази покинул Хорезм перед монгольским нашествием и переселился в Анатолию. В Сивасе он написал книгу Мирсад ал-‘ибад, которую посвятил ‘Ала’ад-дину Кайкобаду — сельджукидскому правителю Коньи, предоставившему в те же годы убежище Джалалуддину Руми и его семье. Мирсад ал-‘ибад стала од-ной из самых любимых книг мистиков всего персоязычного региона, а вскоре была переведена и на турецкий язык». Ее очень ценили и в Индии: в одной из странных и занятных апологий, доказывающих преимущества ислама перед индуизмом, — Худжжапг ал-Хинд, — мудрый попугай наставляет принцессу в исламской доктрине и при этом цитирует длинные пассажи из Мирсад ал-‘ибадк. Для дальнейшего изучения суфизма было бы весьма желательно сделать хороший перевод этой книги на какой-нибудь из западных языков.

Выдающимся мистическим психологом и философом был и другой кубравит — ‘Ала’ ад-Даула Симнани (ум. 1336), который провел свою молодость при дворе Ильханидов. На Симнани особенно часто ссылаются в связи с тем, что он поставил под вопрос истинность концепции вахдат ал-вуджуд, «единства бы- тия», Ибн ‘Араби (см. гл. 6). Позже, благодаря этой критике, он стал любимым святым Накшбандиййа.

В конце XIV в. Кубравиййа превратилась в самый влиятельный орден Кашмира: именно тогда, согласно легенде, Саййид Али Хамадани переселился в эту страну вместе с семьюстами своими последователями. Отпрыск высокопоставленной семьи, Хамадани в юные годы прошел суфийское обучение, а затем странствовал по Юго-Восточной Азии, побывал на Цейлоне, пока в 1371 г. не добрался до Кашмира. Он является автором нескольких комментариев (включая комментарии на Фусус алхикам) и ряда других сочинений на арабском и персидском языке. Его учение оказало влияние на формирование мистической мысли в Кашмирской долине, которая только сравнительно недавно была исламизирована. Хамадани умер в 1385г. в Свате, но его орден продолжал активно действовать на субконтиненте, хотя с течением времени постепенно утрачивал свою первоначальную силу и в конце концов в Индии был вытеснен такими орденами, как Чиштиййа, Сухравардиййа, Кадириййа, и примерно начиная с 1600 г. — Накшбандиййа. Тем не менее труды кубравитских святых наложили глубокий отпечаток на индомусульманский мистицизм.

Шиммель Аннемари. Мир исламского мистицизма/ Пер. с англ. Н.И. Пригариной, А.С. Раппопорта. — М., «Алетейа», «Энигма», 2000. С. 194-205.

Posted in Исследования, Общие сведения | Отмечено: , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , | Leave a Comment »

Мечеть

Posted by nimatullahi на 3 мая, 2001

Мечеть
(Ирак)

Posted in Архитектура и искусство | Отмечено: , | Leave a Comment »