Архив электронного журнала «Суфий»

Posts Tagged ‘кааба’

Джеффри Ротшильд. В саду любви.

Posted by nimatullahi на 17 июня, 2001

История Биби Хайати и Нур Али Шаха

Любовь – это огонь, который, настигая,
не оставляет ничего, кроме Возлюбленной.
Руми, Маснави.

Часть 1.

Аллаху акбар! Ашхадо ан ла иллаха илла’ллах!
Сидя на молитвенном коврике и перебирая четки, мулла услышал, как призыв к молитве многократно отозвался в улицах, отраженный от крыш домов, призывая людей в мечеть.

Уши его внимали призыву, и головой он воспринимал его, но сердце его не откликалось.
Не то чтобы он усомнился в своей религии, – отнюдь нет. Долгие годы он совершенствовался в традиционных науках и изучал эзотерическую философию. Но этого было недостаточно. Сердем он ощущал, что вся его ученость не приближала его к Богу. Разумеется, он соблюдал религиозный закон, в тонкостях изучив его благодаря исполнению обязанностей муллы. И однако, он по-прежнему оставался отделенным от Единого. А он жаждал в своем сердце вкусить Единства – вместо того, чтобы говорить о нем или изучать его.

– Ты еще здесь, Мохаммад Хусейн? Отчего не идешь в мечеть?
Отвлеченный от своих размышлений, мулла открыл глаза. То была его сестра, Хайати. Ему вдруг захотелось рассказать ей о том внутреннем разладе, который он ощутил, но он знал, что она не поймет его. У нее было отзывчивое сердце, но к духовности она интереса не проявляла. Как ей было понять его переживания!
– Да-да, мне пора. Я, должно быть, задумался о своем.

* * *
Отвлекаться на что-либо от ежедневных молитв – это было так несвойственно Мохаммаду Хусейну, что Хайати было трудно вновь вернуться к домашним заботам. Религия для ее брата была его жизнью. По крайней мере, так ей всегда представлялось. Всего себя он посвятил мечети и религиозному закону. Она никогда не могла понять этого. Для нее Бог обретался в сердце – если это случалось, а не во внешних религиозных отправлениях. Один следует религиозному закону, поскольку таково установление Божие. Другой – потому что взыскует Господа. Она не представляла себе в точности, как это происходит, но что-то подсказывало ей, что это – нечто большее, чем обычные религиозные отправления. Она стеснялась делиться этим со своим братом, думая, что он не поймет ее и не приемлет подобного. Сейчас же она была удивлена, вдруг ощутив, что он как-то изменился за последние месяцы, – вот, даже опоздал в мечеть. Но что это была за перемена, она понятия не имела.

* * *
Мохаммад Хусейн исполнил свои обязанности в мечети без сучка без задоринки – точно так же, как он это делал много-много раз до этого. Возвращаясь домой по улочкам Кермана, он вдруг обнаружил, что, сам не зная почему, идет в сторону базара. Без всякой цели он прошелся по рядам, там пощупав отрез материи, здесь – тронув безделушку, пока, наконец, ощутив жажду, не остановился у чайханы.
Войдя, он устроился за чаем в дальнем уголке, и мысли его улетели к дням его молодости в Баме, где родился и он, и его сестра. Жизнь тогда была гораздо проще.

Так он сидел, попивая чай и погрузившись в свои воспоминания, пока его не отвлекли трое незнакомцев, устроившихся по соседству с ним. Один из них был особенно оживлен и говорил с особым подъемом. Заинтересованный, Мохаммад Хусейн чуть подался вперед, прислушиваясь к их разговору. Это помогло ему выделить из множества голосов и шумов чайханы единственный голос:

– …Что вы говорите! Не может быть! Трудно поверить, что столь многие увлечены подобной глупостью. И вы хотите нас уверить, что все они воспринимают этих свихнувшихся суфиев всерьез?
Голос принадлежал одному из сидящих, дородному торговцу средних лет с бугристым лицом. Первый в ответ утвердительно затряс головой.

– Говорю вам, что нисколько не преувеличиваю. Этот Нур Али Шах и его товарищ Моштак – так их называют их последователи – имеют огромное влияние среди людей Механа. Когда они проводят свое еженедельное собрание по четвергам, тысяча с лишком человек, молодых и старых, богатых и бедных, людей знатных и людей без роду и племени стекается подобно паломникам к их ханаке. Приходят даже из Кермана. И с каждой неделей их становится всё больше и больше. Я видел это своими собственными глазами.
– Невероятно!
Заговорил третий:
– А мне доводилось слышать, что эти суфии имеют дерзость верить в то, что они могут стать едиными с Господом. Как пресловутый Байазид, который, как говорят, воскликнул: “Хвала Мне! Под Моим одеянием – ничего, кроме Аллаха!” Или Халладж, который, как передают, притязал на то, что он есть Истина. Говорю вам, это открытое богохульство. Они сбивают людей с толку своими толками о “пути”. Словно им недостаточно религиозного закона! Это ересь, вот что я вам скажу!

Мохаммад Хусейн слушал этот разговор, навострив уши. Невзирая на осуждающий тон говорящих, его сердце совершенно необъяснимым образом откликнулось тому, что он услышал о суфиях. Но ведь он был мулла, и возникало затруднение: надо было надлежаще отнестись ко всему этому. Он еще не знал, что у сердца свой выбор, не имеющий ничего общего с “надлежащим”.

За несколько недель Нур Али Шах взволновал сердца людей Механа. Когда Масум Али Шах, его наставник, в 1775 году приехал в Иран из Индии по велению своего мастера, суфизм в Иране уже в течение сотен лет находился в упадке. Кучка дервишей из ордена нурбахши в Мешхеде и небольшая группа дервишей дахаби в Ширазе – вот и всё, что осталось от суфизма. Но Масум изменил всё это. Где бы он ни появлялся со своими сподвижниками – везде люди безотчетно тянулись к суфийскому пути. В свою очередь Нур Али Шах продолжил начинания Масума, пробуждая людские сердца.
Сначала он оказался с Масумом в Исфахане – после их изгнания из Шираза Карим Хан Зандом, тогдашним правителем Ирана, которого настроили против них, объявив Масума колдуном-исхитителем сердец, посягающим на трон, – обвинение, которое, мягко говоря, было полуправдой. В Исфахане на них обрушился гнев Али Морад Хана, родственника Карим Хана, который также стремился к власти и давно точил зуб на дервишей. Действуя по его приказу, в Исфахане стражники силой ворвались к ним, разграбили дома и грубо изгнали их из города. Вскоре после этого Масум оказался предоставленным самому себе.

И теперь в Механе, куда они пришли с Моштаком, движимые любовью к Шаху Ниматулле, чтобы отдать дань уважения его могиле, начались разного рода затруднения. Столь велика была притягательность, которую они излучали, что о них везде заговорили, хотя они и не помышляли ни о какой славе или известности. День ото дня все больше искателей стекалось к Нур Али Шаху и Моштаку. Многие из них, получив посвящение, вступили на путь – искренне, а не просто из праздного любопытства. Те, кто приходил к ним трезвыми, уходили упоённые. В конце концов вокруг них собралось так много людей, что в Механе началось всеобщее брожение умов, и они решили вновь отправиться в Керман. Они подвигались к Керману медленно, – упоённые, поклоняющиеся возлияниям. Но и здесь, конечно же, стал ощущаться гул – гул океана их упоённости, притягивающий влюбленных и раздражающий духовенство.

* * *
О том, что Нур Али Шах в Кермане, Мохаммад Хусейн узнал тотчас же – новости такого рода среди мулл разносились мгновенно. Прослышав об этом, он решил отыскать этого суфийского наставника, как его называли, и выяснить для себя, кто же тот на самом деле. Разумеется, это было непросто. Он ведь не мог допустить, чтобы его увидели другие муллы, которые выказывали презрение к суфиям – иззависти, и страшась той сильной привязанности, которую те снискали в народе. Он решил заняться поисками после молитвы.

В мечети он выбрал уголок, где, как он надеялся, его никто не потревожит. Ему хотелось побыть в одиночестве. Вокруг него никого не было, однако спустя короткое время неподалеку от себя он заметил высокого и стройного человека. Необычным был ситар, видневшийся у него за плечом. Одежда его была потрепанной и в заплатках, но от него исходил некий внутренний свет, что и привлекло внимание Мохаммада Хусейна.

– Отчего вы смотрите на меня? Разве вы пришли сюда не для встречи с Единым? Следует более осмотрительно распоряжаться своим вниманием.
Мохаммад Хусейн был столь поражен его словами, что и не нашелся сразу, что ответить. Он мог бы и возмутиться такой бесцеремонностью, однако, как ни странно, не ощутил ни малейшей обиды. Вместо этого он испытал жгучий стыд.
– Простите меня. У меня и в мыслях не было обидеть вас.
– Тот, кто на самом деле никто, – ничего не имеет; откуда бы взяться обидчивости?
– Это всё потому, что я что-то почувствовал в вас… Возможно, мое внимание не так уж и заблуждалось…
Незнакомец, казалось, проигнорировал его. Он почувствовал, что тот готов ускользнуть, и хотел отсрочить его уход.
– Подождите. Скажите, как вас зовут? Я никогда не видел вас здесь.
Незнакомец медлил с ответом, и Мохаммад Хусейн испугался, что тот так и уйдет, ничего не ответив. Наконец он произнес:
– Меня называют Моштак.

Так это был небезызвестный Моштак, о котором он столько всего наслушался! (“Моштак” по-арабски означает “пылкий”) К кому же, интересно, был пылок этот странный музыкант?
– У вас забавное имя. К кому же вы столь пылки?
– К лику Друга. Мое сердце отдано Ему, а любовь к Возлюбленному не оставляет места для иного.
– Как же становятся такими влюбленными?
– Любовное чувство не выбирают – избирает сама любовь. Избраны те, которые любимы. И никому не известны они, кроме Бога.

Мохаммад Хусейн понятия не имел, с чего это вдруг на него напала охота расспрашивать незнакомца. Может быть, он ощутил человека знания за обликом странствующего музыканта? Пока он не разобрался в этом. Что-то в этом человеке и в его ответах интриговало его. Он никогда не встречался с подобными людьми.
– Как вам удалось столько узнать об этих материях?
– Мне? Я всего лишь невежественный музыкант. Вот всё, что я знаю, – и Моштак коснулся рукой ситара, висящего у него за спиной.
– Если вы действительно хотите соприкоснуться с этим, то есть человек, с которым вам следует свидеться. Он сможет ответить на все ваши вопросы. Я провожу вас, если пожелаете.
Не раздумывая, Мохаммад Хусейн поднялся на ноги столь проворно, что и сам удивился. Оглянувшись, он увидел, что Моштак улыбается. Затем он тоже встал, и они вышли вместе.

* * *
Ритм ударов отдавался по всей комнате. Их интенсивность медленно нарастала. Сидя в общем кругу со скрещенными ногами и закрыв глаза, все как один повторяли зикр. Многие раскачивались, хлопали в ладоши в такт ударам дафа. Другие, казалось, застыли в неподвижности, низко склонив головы, однако внутренне их увлекали волны упоённости. Несколько человек даже поднялись и танцевали, не замечая ничего вокруг, словно их увлекал некий невообразимый океан.
Собрание возглавлял мастер, Нур Али Шах. Он был одет в темную накидку, и пряди его черных как смоль волос отблескивали в свете свечей. Когда пение достигло предельной напряженности, он поднял руку и прекратил зикр.
– Нет силы и власти, кроме как от Бога! – возгласил он. Мгновенно стало тихо. Благословив собрание, он встал, отодвинул занавеску и удалился в небольшую комнатку. Там он снял свое одеяние и уселся на коврик из бараньей шкуры. Не прошло и нескольких минут, как в дверь негромко постучали.
– Входите.
Отодвинув занавеску, Моштак шагнул внутрь, Мохаммад Хусейн – за ним. Он встал у двери, склонив голову. Мохаммад Хусейн взглянул на человека, сидящего на коврике. Никогда не доводилось ему видеть такое прекрасное лицо.
– Ну вот ты наконец и вернулся, Моштак. Заходи же.
Моштак чуть прошел вперед, но не сел.
– Кого это ты привел? Пожалуйста, присаживайтесь.
Они оба сели. Нур Али Шах пристально взглянул в глаза Мохаммада Хусейна. Тот попытался отвести взгляд, но ощутил, как что-то мешает ему сделать это.
– Моштак, твой друг выглядит так, словно он жаждет меня. Я бы предложил ему немного вина, но вижу, что он весьма благочестивый, верующий человек. Не лучше ли предложить ему чаю?
И Нур Али Шах засмеялся. Моштак присоединился к нему, и они оба покатились со смеху. Мохаммад Хусейн растерялся. Он понимал, что Нур Али Шах шутит, но не знал, что же тот имеет в виду. Он хотел было попросить объяснений, но потом решил дойти своим умом. Если этот Нур Али Шах хотел, упомянув о вине, проверить его и посмотреть, как он вывернется, так что ж… Он попросту промолчит. И тем не менее в наступившем молчании он ощутил, что не в силах совладать с собой.
– Ваш друг беседовал со мной о Любви и Единстве. Вы же – о вине и опьяненности…
– А вы уверены, что между ними есть разница? Именно от вина Любви становятся упоёнными океаном Единства. Вы – человек знающий и ученый. Отчего тогда вы здесь? Что дала вам вся ваша ученость, ваша логичность и трезвость?
– Действительно ли вы отошли от веры как от некоего притязания?
– В мире безумства у сердца нет религии. Какой логикой поверите вы мою веру? Для меня храм огнепоклонников, церковь или мечеть – одно.
– Но вы навлекаете на себя гнев людей подобными речами.

Оба они прекрасно знали, кого он имел в виду, говоря о “людях”.
– Люди уязвляют меня, а для меня это – целебное снадобье. А почему вы столь озаботились людским гневом? На самом-то деле следовало бы обеспокоиться отсутствием чувства стыда по поводу “я и мы”. Покуда вы сохраняете ваши молитвенные четки и тюрбан, вы не ощутите этого стыда. А пока вы лишены его, вы не сможете начать странствие к Богу.
Нур Али Шах сделал паузу.
– А ведь это именно то, чего вы хотите, не так ли? Вновь возвратиться к Единому?
Вопрос был задан с такой мягкостью, что обезоружил Мохаммада Хусейна. Он знал, что время для умствования прошло. Наклонив голову, он тихо ответил:
– Да, это именно то, чего я хочу. И я не знаю, почему я здесь, знаю лишь, что сам я не в состоянии совершить это путешествие.
– Как и любой из нас. То же самое говорил я своему мастеру. За исключением Пророка – да будет с ним мир! – которого направлял сам Бог, все нуждаются в проводнике на этом пути. Слишком много опасностей подстерегает по дороге.
В наступившем молчании Моштак взял свой ситар и начал настраивать его. Без участия Мохаммада Хусейна – и он осознавал это – случайные ноты постепенно выстраивались в трепетную мелодию. Он знал, что музыкальные инструменты считались нарушением и даже вызывали ярость у прочих мулл, которые рассматривали их как святотатственные, однако самому ему никогда не доводилось испытывать на себе пленительность музыкального ритма. Он обнаружил, что не имеет ни малейшего желания бороться с этим. Моштак начал петь:

О ты, взыскующий Бога, знай:
Мы, мы – зеркало Божие, Абсолютная Истина.

Приходи в таверну руин, о разумеющий.
Опрокинь этот кубок и узри нашу чистоту.

Смени груботканное шерстяное одеяние аскета
На общепринятое платье, затем отдай и его за вино.

Покуда не прекратишь странствие к самому себе, –
Не сведешь знакомство с Другом.

Пока не уничтожишь оковы талисмана “нет бога”,
Не достигнешь сокровища “кроме Бога”.

Счастлив тот, кто на пути к Единству
В жаждании лишился рук и ног.

О благочестивый священник, если и доныне
Тебе не довелось узнать нас в истине Абсолютного Единства, –

Мы – в Каабе, мы – в идольском храме.
Миры – это лишь атрибуты, мы же – Сущность.

Окончив петь, Моштак отложил ситар и сидел в молчании. Мохаммаду Хусейну показалось, что слова стиха – кто бы ни был их автором – предназначались именно ему. Он пытался что-то запомнить, но каждая последующая строка вытесняла предыдущую, так что в конце концов он так и не запомнил ни строчки.
– Тебе понравилось мое стихотворение? – Вопрос Нур Али Шаха вернул его к окружающей действительности. – Я еще не закончил его. Может быть, еще несколько строф…
Мохаммад Хусейн кивнул.
– Мне очень понравилось. Правда, я ничего не понял. Возможно, вы объясните мне его смысл.
Нур Али Шах рассмеялся.
– Если бы вы могли понять его от начала до конца, вас бы не было здесь сейчас.
Он взглянул на Моштака.
– А что ты думаешь?
Моштак хранил молчание, не поднимая головы. Нур Али Шах вновь повернулся к Мохаммаду Хусейну.
– Вопрос не в том, сколько вы поняли, а в том, способны ли вы следовать нашему пути, пути возвращения к Богу. Хотите ли вы оставить всё позади – ваш тюрбан, ваши молитвенные четки, вашу кафедру, ваше уважаемое “я”?
– У меня нет в этом уверенности. Я хочу следовать по вашему пути, но как мне узнать, способен ли я на это?
– Ты не знаешь.
– А вы? – Чтобы задать этот вопрос, Мохаммаду Хусейну потребовалось всё его присутствие духа.
Нур Али Шах покачал головой.
– Ты не знаешь, и я не знаю. Один Бог знает.
Он остановился и отвел взгляд. Затем вновь повернулся к Мохаммаду Хусейну и кивнул:
– Посмотрим. А теперь иди. Прислушайся, к чему лежит твое сердце, а не к тому, что говорят и рассказывают другие. Если ты примешь решение вступить на путь, ты отыщешь меня здесь, по крайней мере пока. Однако ты должен быть твердо уверен, поскольку, вступив на путь, ты не сможешь вернуться к себе-прежнему.
Нур Али Шах достал и приготовил свое тростниковое перо.
– Моштак проводит тебя.

* * *

Как только они вышли из комнаты, Мохаммад Хусейн почувствовал себя так, словно он неожиданно очнулся ото сна. Голова его кружилась. Моштак провел его темным коридором до двери, у которой он оставил свои туфли. На улице он начал приходить в себя. Казалось, что протекли многие часы или что время вообще исчезло. Он и понятия не имел о времени. Пройдя немного, Моштак остановился.
– Здесь я попрощаюсь с вами. Я должен вернуться к мастеру.
Мохаммад Хусейн схватил его за плащ:
– Подожди. До того как ты уйдешь, могу я спросить? Если это не запрещено, скажи мне, а как ты оказался на пути? Возможно, это поможет мне сделать свой выбор.
Если бы Мохаммад Хусейн узнал правду о посвящении Моштака – как тот поклялся быть верным своему мастеру, Масуму Али Шаху – даже если это приведет его на виселицу, как Халладжа; как Масум тогда поднялся с ним на горный пик и и сказал, что если тот истинно верен, он должен броситься со скалы, и как Моштак тотчас ринулся вперед, чтобы спрыгнуть вниз, и лишь в последний момент был остановлен мастером – он никогда больше не спрашивал бы об этом.
– Если вы собираетесь следовать пути, первое, чему надлежит научиться, – это внимать словам мастера, внимать всем своим существом, а не только ушами. Вы же слышали – мастер сказал, чтобы вы принимали во внимание лишь то, что у вас внутри, а не то, что скажут другие.
– Но я думал, поскольку вы тоже суфий…
– Путь у каждого свой, хотя все они ведут к одному завершению. Вам надлежит научиться руководствоваться своим сердцем, а не умом.
Затем, поклонившись ему, Моштак попрощался и двинулся обратно, к мастеру. Когда Мохаммад Хусейн смотрел ему вослед, он ощутил, что и сам он очень скоро вернется.

Posted in Рассказы | Отмечено: , , , , , , | Leave a Comment »

Cреди дервишей (продолжение).

Posted by nimatullahi на 3 июня, 2001

Это было больше похоже на истории бегства во время войны; бегства наоборот — или, может быть, глава о бегстве будет позднее. На что похожи саудовские тюрьмы? Затем меня унёс сон, и мне снилось, что за мной гонятся саудовцы с собаками, но я не могу убежать, потому что мы — саудовцы, собаки и я — качаемся в вонючей, протекающей рыбацкой лодке где-то в Красном море.

Жар солнца разбудил меня. Прошло уже много времени после восхода. Высушенный до хруста и чувствуя головокружение, я полез за сигаретой, потом вспомнил, что курение, говорят, запрещено в Саудовской Аравии. Джедда была хорошо видна,- группа каменных домов, несколько из них были многоэтажными, некоторые — современные здания, — менее чем в миле. Я стряхнул с себя сколько мог тончайшего песка и направился к городу Евы.
Джедда не окружена стеной, но толпится вокруг современного порта, мешанина очень старого и очень нового. Я отметил, что окраина города состояла из давно заброшенных, высоких и полуразвалившихся арабских домов. Среди них двигались только невзрачные козы, беспокойно взбирающиеся на кучи упавшей каменной кладки в поисках ростков.

Блуждая по лабиринту заброшенных улиц в этой южной части города, я начал чувствовать настоящее воздействие жары. Солнце било сверху и, казалось, отражалось от каждой стены. Возможно, из-за жажды я заблудился, и обнаружил, что рассматриваю того же козла, которого видел несколько минут назад. Я решил продвигаться к покосившемуся минарету, и вскоре вышел на улицы, где люди шли туда и сюда, повозки, запряжённые ослами, везли груз различных товаров, женщины в паранджах шуршали мимо витрин с тракторами и овощами. Никто не глядел на меня, и я почувствовал уверенность в себе.

Сразу за самой большой улицей в западном стиле я наткнулся на шумный, суетливый вход в большой _Сук_ — и сразу за ним нашёл свою цель, «средний» _сук_. Лавки без передней стены, чуть побольше, чем искусственные пещеры, были завалены изобилием товаров, от пластмассовых игрушек до янтарных бус, от _кабобов_, жарящихся на вертелах, до штук кашмирской ткани. Потребовалось дважды пройти по базарной улице прежде, чем я обнаружил Абдаллаха, сидящего за кучей туфель и сандалий всевозможных видов и пьющего свою утреннюю чашку кофе; его маленькие узкие узбекские глаза и редкая борода придавали ему вид таинственного гнома. Прямо над ним в раме из серебра висела надпись «Туфли Абдаллаха, сына Юсуфа, Эль-Бухари». Это было написано чёрным на терракотовом фоне: суфийский цвет, который отличает многие суфийские дома на Востоке.

Абдаллах вышел ко мне, когда я остановился у входа, пригласил меня внутрь, послал своего сына за кофе и начал говорить по-арабски. На смеси арабского и персидского (последний оказался его родным языком) я сказал ему, что я друг Ахунда Мирзы, что я привёз его приветствия, и что я ищу, где бы остановиться. Он без колебаний отвёл меня в комнату над лавкой, обставленную гамаком, кувшином с холодной водой и молитвенным ковриком. «Ты мой гость, пожалуйста не покидай нас».

Абдаллах и его два сына-подростка были очаровательными людьми, замечательно культурными для сапожников, и очень интересующимися внешним миром. Я сказал им, что хочу «нанести Визит» в святилише в Мекке, что хочу это сделать как можно скорее, и что затем отправлюсь дальше. «Когда я был на двадцать лет моложе,- сказал Абдаллах,- мой духовный наставник также послал меня в такое путешествие — в Китай, и я извлёк очень много пользы из него, хотя сначала я не понял его значения.» Его старший сын, Мурад ибн Абдаллах, проведёт меня в Святой Город и вернёт обратно. Хочу ли я отправиться сегодня вечером?

Я не мог и мечтать, что всё обернётся так хорошо, и сказал Абдаллаху об этом. «Когда намерение подлинно, все двери открыты», — сказал он. После трапезы из риса, приготовленного с маслом и полосками мяса — бухарского риса, как это блюдо называют саудовцы — я отправился отдыхать в свою комнату. Через три часа Абдаллах разбудил меня и показал мне моё паломническое одеяние. Были куплены два полотенца, и меня научили, как закручивать одно вокруг талии, как саронг, а другое перебрасывать через плечи, оставляя одну руку голой. На моих ногах должны быть новые сандалии, и мне сказали, что я должен быть в состоянии ритуальной чистоты, что включало ванну и душ. Паломнику не позволяется нести с собой чего-либо светского характера или надевать что-либо на голову. На куске бумаги была написана призывная молитва, которую я должен был повторять, пока находился в пути с «высоким намерением» совершить Визит:
Лаббаик Аллахумма, Лаббаик! Лаббаик: Ла шарика-лак, лаббаик! Инна аль-хамда ва ан»ниамата ла-ка в»аль мульк: Ла шарика-лак!_

«Здесь я, о Аллах, здесь я! Ты, у кого нет сотоварища, здесь я! Воистину всякая хвала и благодать — Твоя: и всё величие. О неделимый!»

Мурад и я отправились в своих белых, похожих на саван одеждах, как раз когда солнце садилось и голос муэдзинов раздался с минаретов Джедды: «Приходите к молитве, приходите к успеху!» Сразу за Фейсал Стрит, главной дорогой города, стоял большой shooting-brake, уже наполненный людьми, все в белой одежде паломников. Это были обитатели Джедды, для которых паломничество, конечно же, так же обязательно, как и для прочих мусульман.
Почти каждый день, как мне объяснили, группы людей собирались, чтобы нанять машину и ехать в Запретный Город, избегая расходов на оплату профессионального _Мутаввифа_ — проводника паломников, утверждённого правительством, чтобы вести истинно верующих через церемонии паломничества. Я был рад, что мы были в частной группе, потому что паломников группируют по их национальностям, и представителем какой бы национальности я ни притворялся, мутаввиф несомненно раскусил бы меня. Но Мурад и его отец в истинно суфийской манере не проявили никакого интереса к моему происхождению.

Когда опустился вечер, мы направились из Джедды по широкой чёрной ленте покрытой щебнем дороги, двигаясь по её замечательной поверхности со скоростью более шестидесяти миль в час, распевая нашу литанию и чувствуя себя почти в ином мире. Машина пронеслась мимо подмигивающих огней огромного дворца капиталиста Ба-Хашаб Паши, транспортного короля Хеджаза, который выглядел точно как свадебный пирог с бледно-зелёной глазурью. С боку дороги пешком, верхом на конях, мулах, ослах и верблюдах двигались более традиционные паломники, пользуясь вечерней прохладой, чтобы впервые взглянуть на святую святых; однако им придётся остановиться на ночь на полпути, где король Ибн Сауд построил убежища для правоверных. Немногие экипажи двигались со стороны Мекки. Иногда полицейская машина, полная свирепо выглядящих жандармов в хаки и зелёных головных платках; несколько очень импозантных кадиллаков и мерседесов со скрещенными мечами и пальмой в эмблеме Королевской транспортной службы, несколько грузовиков, загруженных доверху багажом возвращающихся паломников. Дорога большей частью прямая, простирающаяся через равнину, где ничто не движется и ничто не растёт, кроме пустынного кустарника, иногда мелькающего в свете фар.

Никто из моих компаньонов не говорил со мной в течение поездки; и между собой тоже. Охваченные религиозным рвением, они повторяли свои молитвы и посвящали себя объекту своего путешествия.
Примерно через тридцать миль, когда мы достигли места ночёвки на полпути, плотная масса паломников поредела, оставив дорогу почти полностью в нашем распоряжении.

Новая луна висела тонким серпом низко в небе. Воздух был так чист, что звёзды, казалось, нависали, как светящиеся плоды, прямо над нашими головами. Теперь в свете наших фар были видны выходы жёлтого и красноватого камня, и дорога стала подниматься вверх к холмам Мекки, превратившись в шафрановую расселину, высеченную человеком в сплошной скале. Теперь опять вниз, круче на этот раз, и почти прежде, чем я понял это, мы проскочили сквозь огромный портал — вход в город; теперь мы пробирались сквозь десятки тысяч паломников, запрудивших улицы. Вдруг машина остановилась, и я увидел, что человек с надписью _Шарта_ /полиция/ на наплечном ремне заглядывает в машину. Он обменялся приветствиями с некоторыми из тех, кто были внутри, кого он очевидно знал, и нам позволили следовать дальше.

«Держись меня», прошептал Мурад, когда наша машина снова остановилась, по-видимому, на обычной улице. Я последовал за Мурадом и остальной толпой через огромные ворота, где шилоглазый полицейский — вахаби с тростью в руке вглядывался в каждое лицо, пока паломники толкались, чтобы войти в святилище. Это были Ворота Авраама, который, согласно преданию, перестроил Великую мечеть в качестве богоугодного дела. Ещё три шага — и мы были внутри Святая Святых всего Ислама.

Это был действительно дух захватывающий вид. Через проход в массивной стене мы попали в узкий двор, а затем с неожиданной быстротой толпа прошла через ворота в мощёную арену столь внушительных размеров, что воспоминание о площади св.Марка в Венеции блекло перед ней. Под нашими ногами были мраморные плиты, выложенные узором, ведущим к центру, где виднелась огромная масса _Каабы_, кубического храма, под чёрным покрывалом. В верхней части этого строения — Святилища Чёрного Камня — широкой лентой были вышиты золотом стихи из Корана, которые отбрасывали свет тысяч электрических ламп, искусно спрятанных по всей арене.

Внутри арены было несколько возвышений. Одно из них — место молитв Авраама, другое — купол, покрывающий священный колодец Земзем, который, говорят, питал Агарь, мать Исмаэля, когда она бродила в пустыне. Повсюду вокруг меня, умалённые огромностью всего этого, копошились паломники всех цветов, всех человеческих форм и размеров.
Некоторые из паломников были одиноки, другие — небольшими группами, ведомые мутаввифами, обходили Каабу, пили чудотворную воду Земзема, некоторые перебирали чётки, сидя со скрещенными ногами перед Каабой или в нишах, окружающих площадь. Мурад дал мне знак следовать за ним к Каабе, с поднятыми кверху ладонями и повторяя молитву. Когда мы достигли этого строения, которое есть просто выстроенный из гранита куб, не знающий украшений, из которого Мохаммед выбросил языческих идолов доисламских арабов /и дверь которого почти никогда не открывается/, я понял, что знаменитый Черный Камень на самом деле вставлен во внешний угол стены. Тяжёлое чёрное покрывало разрезано в этом месте, чтобы паломники имели доступ к Камню. Следуя Мураду, я положил свои руки на сияющую поверхность камня, затем поцеловал его, и продолжил ритуальный обход Каабы, который совершается в направлении против часовой стрелки. Толчея паломников возле Камня была довольно значительная, и я мог только отметить, что он вставлен внутрь гранита, окружён широкой серебряной полосой, и что — в отличие от мраморных плит под ногами — он не был холоден для прикосновения.

Posted in Рассказы | Отмечено: , , , , | Leave a Comment »

Шейх Санан (стихотворный пересказ Феано)

Posted by nimatullahi на 14 января, 2001

Не каждый раз возможно взять, что надлежит,
Из этой сказки… и глубокой и широкой,
Но каждый раз душою светлой, многоокой
Суфийский Шейх через нее на мир глядит…

На Аравийских землях в древнем граде Мекке
Суфийский Шейх благочестивый мирно жил.
Полсотни лет он людям искренне служил,
Источник веры сохраняя в человеке.
Светил он жаждущим духовного Пути,
И по ночам в смеренном таинстве молитвы
Он постигал основы мира, ритмы битвы
Добра со Злом, и помогал другим идти…
А днем паломников по городу водил,
Когда они святое место посещали,
И ко Всевышнему молитвы обращали.
Санан любому утешенье находил…

Так были преданны ему ученики,
Что, укротив свои желания и волю,
Оставив семьи, да избрав иную долю,
Любой приказ его исполнить бы могли.
Однажды снится Шейху сон,
Как будто он,
Слепому идолу поклоны отдает,
Во граде Руме византийском у ворот,
Да повторяться стал ночами этот сон…
Предупреждением о будущем событии
Воспринял сон Санан и выяснить решил,
Чем провинился он пред Богом, согрешил,
Пусть не в делах, а только в мысленном забытьи…

Собрался в Рум Санан, а часть учеников
Сопровождать благочестивого хотели,
И настояли на своем, согласно вере
И всем обычаям тех праведных веков…
Хотя Учитель говорил, что трудным будет
То путешествие, и легче одному
Ему испытывать суровую судьбу,
Что он их верность и в разлуке не забудет…
Но все ж Санан с учениками…
В дождь и в зной,
И днем и ночью совершают трудный Путь,
Без слез и жалоб, что им негде отдохнуть,
И без надежды на последующий покой…

Все в этой сказке старой, сотканной веками,
Напоминает о движенье Вечной Мысли,
Соединяющей узором наши жизни,
И управляющей земными полюсами…

Вот, наконец, к предместьям Рума подошли…
И возле Храма разбрелись, осознавая,
Что цель близка и дерзновенно уповая
На то, что нечто долгожданное нашли…
Тут вдруг услышал Шейх нежнейший в мире голос,
Что легче перышка, и мягче ветерка
Любовной песней взволновал уж старика,
И сердце дрогнуло, как переспевший колос…
Увидел он сквозь приоткрытое окно,
Как молодая христианка напевала…
Второй этаж у Храма словно б освещала
Златыми кудрями…. И было ей дано…

Пленять красою, грациозностью и взглядом,
И формой нежных губ и девичьим лицом,
И незатейливым ромашковым венцом,
И развивающимся в кружевах нарядом…

Окаменев, застыл он прямо под окном.
Завороженный… Шейх не мог пошевельнуться,
Не в силах взгляд свой отвести иль обернуться,
И только сердце билось гулко, словно гром.

В одно мгновение разбито сердце было…
Дрожа всем телом, он на землю тихо сел,
И зашептал молитву, словно бы запел —

— О, что со мною, что мой разум погубило.
Великий Господи! Внутри меня огонь
Лишил всего, что раньше знал я и любил…
Кто я, откуда, и зачем… Я все забыл…
И только девушка излечит эту боль…

Но вскоре девушка вспорхнула и исчезла,
Не замечая причитаний старика…
Ученики, увидев все издалека,
Лишь удивлялись, (удивление полезно)…

Нет ничего, что без причины появилось,
И нет причины без последствий в этом мире
И, пусть Источник укрывается в эфире,
Но этим светом чье-то сердце засветилось…

Предположив, что преходяще состоянье,
Они пытались Шейха словно б разбудить,
То тормоша, то предлагая старцу пить,
Но было тщетно все: и просьбы и,стенанья…
Он, в опустевшее окно направив взор,
Ждал надвигающейся ночи без надежды,
Что доживет он до утра, и вновь, как прежде,
Увидит пленником любви «свой приговор».
Тоска усилила кровоточенье сердца,
Он словно в землю врос, от стонов и от слез,
И бесконечно длилась ночь без ложных грез,
И без привычных звуков внутреннего скерцо…

Свечой сгорающей он чувствовал себя…

— Не доживу я до восхода в этой тьме.
Нет ни терпения, ни разума во мне,
И нет надежды, уцелеть в пылу огня…
Раздавлен в прах я тяжкой ношею любви…
Где мои руки, что б себя похоронить,
Где мои ноги, что б с любимой рядом быть?
И нет друзей, что б мне забыться помогли…

Нет ничего, чтобы осталось у меня,
Я отдал все в ее грабительские руки —
Любви безумной, обреченной на разлуки… —
Так говорил Санан в пылу того огня

Ученики вокруг проплакали всю ночь
Не оттого, что горе Шейха понимали,
Из сострадания ему они внимали,
Не представляя, как Учителю помочь…
Так, без ума, Санан влюбился в христианку…
Не существует больше мир вокруг него!
Нет даже прошлого, водой в песок ушло,
Лишь мир Незнаемый, как небо наизнанку.
Вторая ночь пришла потоком исступленья,
А к одержимому все шли ученики,
Пытаясь старца от безумия спасти,
Но попадая в сеть его оцепененья…

— Забудь о девушке, очисти душу верой,
И мы отправимся на родину домой.
А Бог простит тебя, ты Шейхом был. Омой…
Свое лицо, и мы пойдем дорогой смелой!
— Я омовенье кровью сердца совершил,
Теперь раскаялся, что Шейхом был я прежде.
Молюсь о девушке, все помыслы — в надежде!
И сожалею лишь, что раньше не любил…

— А что же люди скажут? Шейх благочестивый
С Пути божественного сбился?
— Пусть они
Любой ярлык повесят, коль они слепы,
Но я свободен, словно ветер легкокрылый!

— Вокруг тебя друзья, кем раньше дорожил,
Да разве ты не понимаешь, Как нам больно!
— Есть лишь Она, Она мой мир, и мне довольно!
Какая разница, с кем раньше я дружил…

— Давайте все вернемся в Мекку и забудем
Об этом странном путешествии, друзья…
— Моя Кааба — это девушка моя,
А Мекка — Храм, где с нею счастливы мы будем…

— Пора одуматься, ты стар уже и сед,
Тебе открыты были, вспомни, двери рая!
Ты сможешь вечно жить, блаженство постигая.
— Зачем мне тот, когда есть этот рай! — в ответ…

— Но где же стыд пред Всемогущим? Столько лет
Он был единственною страстью и любовью!
Ты не искупишь свой позор потом и кровью!
— Веленьем Бога отвечаю вам я — Нет!
Попал в ловушку я поставленную Богом…

— Мы обращаемся последний раз к тебе!
Не оставляй нас одинокими в судьбе,
И, ради Бога, удовольствуйся уроком…
— Не обращайтесь с просьбой этою ко мне,
Оставив Веру, богохульство я избрал!
И нет возврата, коль однажды утерял
Все то, что было уготовано в судьбе…

Увидев всю бесплодность просьб своих, они
Решили ждать неподалеку — Шейх прозреет,
И лишь надежда наши души отогреет!
Итак, остались рядом с ним ученики…

А Время шло, и утекало без возврата…
Среди собак бродячих жил наш Шейх Санан,
Забыв все прошлое, и свой высокий сан,
Все в ожидании, с рассвета до заката,

Что раскрасавица заметит старика,
Она же, мимо пробегая, не смотрела
Ни на кого, а, может, просто не хотела,
Иль торопилась, словно горная река…
Не зная имени Возлюбленной, назвал
Ее он так, как подобало — Солнца Светом!
И сочинял стихи, хоть не был он поэтом,
Да потихоньку их с любовью распевал.

Забыв о сне и о еде, он как собаки
Питался тем, что им бросали на еду,
Не замечая грязь и стужу на беду,
И то, что ум его, как будто бы, во мраке…

Но все же девушка заметила однажды
В пыли сидящего благого старика,
И в удивлении тот час же подошла…
— Ты почему среди собак, и нет ли жажды?
И где твой дом, и для чего ты здесь сидишь?

Счастливый Шейх ответил: — Я не знаю сам!
Влюблен в тебя и вот, покорный небесам,
Я жду, когда меня ты счастьем одаришь…

Тут Солнца Свет, услышав глупые слова,
Расхохоталась: — И не стыдно ли тебе,
Подумай сам, ведь ты в деды годишься мне…
А я красива, молода, да и умна!
И жду я юношу прекрасного в судьбе!
Но отвечал старик: — Нет возраста в Любви!
Не важно, молод или сед я, посмотри,
Дарю я Преданность великую тебе.
Красноречиво Мастер деве говорил,
И о Любви, и о носимой сердцем боли,
О том, что жить ему теперь всегда в неволе,
И, постепенно, Санан деву убедил…

Тогда она сказала так: — Коль правда это,
То докажи, и в нашу Веру перейди,
Свое писание священное — сожги!
И пусть увидят это все, средь бела света…
На ужасающее требование он
Совсем спокойно отвечал: — Любовь всегда
Течет в препятствиях, как горная река,
Любовь и есть Святая Вера, царский трон…
И только истинно Влюбленный все поймет.
Не существует осужденья для него!
Любовь — вершина, выше нету ничего!
А испытания он все переживет…
* * *

Как византийские священники узнали,
Что Шейх суфийский о Любви своей сказал —
Великий Мастер Веру запросто… отдал! —
Они, публично обсуждая, ликовали!
И вот свершается значительный обряд…
В огонь бросает Шейх Коран и одеянье…
И христианское приемлет покаянье…
Но, Боже правый… сам Санан обряду рад:
— Я стал Ничем, ради волшебницы Любви…
Унижен я в Любви, но Истины никто
Не может видеть… Лишь Влюбленному дано
Ее глазами постигать Ее Пути…

Во время этого обряда стены боли
Упали словно бы в сердца учеников.
Страшнее не было в их жизни даже снов!
Страдали души в созерцанье этой роли…
Санан же преданно во всем повиновался,
Внимая каждому желанью дивной девы:
— Чем я могу еще служить для Королевы?
И вот еще один каприз ее сказался…
— Ты должен тратить на меня свои монеты.
Хочу я золота и всяких украшений.
А, если нет их у тебя для развлечений,
То убирайся с глаз долой в свои тенеты!

Шейх отвечал: — Теперь мне некуда идти…
Я потерял себя в Тебе, и здесь мой Храм…
И, кроме сердца, что Тебе я отдал сам,
Я не имею ничего в моем Пути…
А для разлуки хватит мужества ли мне?
На все готов я, лишь бы рядом быть с Тобою…
Она задумчиво качает головою:
— Тогда прими мои условия тебе…
Ты поухаживай за свиньями моими,
И, коль прилежен будешь, ровно через год
Женой твоею стану… — и закрыла рот,
Скрывая истину словами холостыми…

Санан же с радостью в свинарнике остался.
С любовной нежностью за свиньями смотрел.
А о презрении к свиньям вспомнить не хотел,
Хоть мусульманином он прежде назывался…

В великой горечи пришли ученики.
И стали спрашивать: — Что делать нам теперь?
Сменить ли Веру, как и ты, на «век потерь»…
Или за свиньями смотреть и мы должны?

— Я ничего от вас, поверьте, не хочу…
И вы должны идти лишь собственным Путем.
А, если люди будут спрашивать о том,
То говорите только правду! Я — молчу…
Теперь Нет Времени, ступайте же домой…

И те в слезах вернулись в Мекку и укрылись
От любопытных глаз и будто затаились…
А в тот момент вернулся самый молодой.

Тот ученик не знал об этом злоключении.
И стал расспрашивать про Мастера у них,
И те поведали о странствиях своих,
О том, как Шейх остался в месте заключенья…

Когда закончен был рассказ, он разрыдался…
— Какие ж вы ученики! И где Любовь?
Где ваши клятвы, освящающие кровь!
Должно быть стыдно вам! Коль Мастер отказался…

Вернуться в Мекку и суфийский сбросил плащ,
Должны вы сделать то же самое! И с ним
Пасти свиней, хотя безумством бы иным
То показалось… и хотя б вас ждал палач…

Вот то, что требует воистину Любовь!
А вы осмелились винить… Кто дал вам право?
Советы Шейху подавать, как те приправы,
Что отравляют жизнь, как яд святую кровь?
И те, пристыженные, молча удалились
В уединение короткого поста.
Да сорок дней не ели вовсе, и тогда
Их лица снова благодатно засветились…

В последний день ученику, что предан был,
Пришло виденье, будто тучи темной пыли
От Бога Мастера любимого закрыли,
Затем, исчезли вмиг, и Светом золотым…
Объят стал Шейх! А сверху голос произнес: —
В Огне Любви сгореть достойно лишь тому,
Кто для Возлюбленной отдаст себя, судьбу,
Чей Дух до вечного сознания дорос!
Ни положение, ни имя не имеют
Глубинной ценности в Учении Любви…
Существованья пыль, как с зеркала сотри,
И лишь тогда в нем отражения сумеют…
Лицо Возлюбленной явить перед тобой!

И ученик друзьям виденье рассказал,
И те слова, что он душою воспринял,
А так же то, что Свет зовет их за собой.
Незамедлительно отправились назад.
И вот уж в Рум пришли они, и вот пред ними
Санан склоняется молитвами своими…
Вне христианства, вне ислама, вне наград…
Лишенный всех своих привязанностей прежних,
Свободный даже от себя, стоит Санан,
Соединенный с Светом, словно Океан
С своей Возлюбленной сливаясь в токах нежных…

Глаза светились тайной радостью, известной
Лишь тем, кто Истинной Возлюбленною жив,
И кто, сгорев в Огне, от Истины испив,
Сумел достичь Ее Обители небесной!

Ученики вокруг Учителя собрались,
И Мастер вновь соединил прекрасный Круг.
И снова в Мекку их повел их лучший Друг.
Они в Пустыне Странствий снова оказались…

Какие силы Океаном управляют —
То заштормит, а то спокоен, словно сон,
То поглотит, а то извергнет Бездны стон…
Так Боги Вечные людьми повелевают!
* * *

А, между тем, давайте вспомним Солнца Свет —
Такое имя дал Санан прекрасной деве —
Ей снится сон, как будто девушка на бреге,
И сам Господь явился Солнцем ей в ответ!
Она, упав на землю, плача, закричала: —
О, как невежественен, кто Тебя не видел!
Как я потеряна была… И кто обидел
Меня незнанием Тебя! — и замолчала…
Затем опять: — О, укажи мне верный Путь
Теперь, когда Твою я знаю красоту!
Я без Тебя, поверь, прожить уж не смогу —
В таком безумье содрогалась девы грудь…

Но, наконец, раздался сильный Божий Глас:
— Иди же к Шейху! Он покажет Путь тебе —
И босиком она помчалась… Так судьбе
Угодно было наказать ее сей раз.
Из Рума девушка в пустыню побежала,
Но опоздала… Караван уже ушел,
А ветер все следы замел, чтоб не прочел
Непосвященный письмена его кинжала…
И день, и ночь бежала дева босиком,
И без еды и без питья, а слез водица
В сухой песок втекала, склеив ей ресницы.
Так увлажнялся след, прикрытый ветерком…

Ее отчаяние достигло сердца Шейха.
Каким — то чувством он увидел сразу все!
Она Возлюбленного ищет своего,
Покинув мир, принадлежащий ей до шельфа…
Санан поведал все своим ученикам,
Да попросил их отыскать в пустыне деву…
И, разыскав, они приносят королеву,
Едва живую, к ожидающим очам…
Увидев Мастера, она к Нему взмолилась:
— Учитель мой! О, помоги… Ты знаешь сам…
Вверяю я себя всецело небесам! —
Все тело девушки мгновенно осветилось…

— Я от Любви сгораю… Где найти Его?
Где мой Возлюбленный, я ждать уж не могу,
Мои глаза во тьме, душа горит в аду,
Соедини меня для блага моего…
И, нежно руки взяв ее, Шейх посмотрел
В глаза любимые, ведя ее до Бога,
Своей душой, соединенной у порога
С душою девушки, как Бог ему велел…

— Я не могу терпеть разлуку, — прошептала
Последним вздохом дева — Мастер мой, прощай! —
Душа к Возлюбленному влилась, словно в рай…
Слова же эхо по пустыне повторяло…

Застыл Санан над телом девы бездыханной.
Обеспокоились опять ученики —
Не помешался бы Учитель от тоски,
Иль от Любви, или от девы безымянной…
В конце концов, он взгляд направил снова вдаль.
И произнес: — Блаженны те, кто завершают
Свой Путь в Возлюбленном, свободу принимают
В Единстве с Богом. Остальных же просто жаль…

Затем со вздохом он добавил: — Участь тех,
Кого судьба вести других здесь обязует,
Горька воистину, и цепи образует,
И обрекает изживать извечный грех.

Они должны оставить это состоянье
Соединения с Всевышним существом,
И в разделенности идти в Небесный дом
Во имя цели высшей Веры и познанья!

Какая жизнь без осознания ее!
Любой живущий мыслит рамками Времен,
И постигает, как умеет, тот Закон,
Что управляет, порождая Бытие…

Posted in Классика | Отмечено: , , , , , , , | Leave a Comment »