Архив электронного журнала «Суфий»

Posts Tagged ‘Конья’

Образ Дж.Руми в средневековой живописи

Posted by nimatullahi на 14 января, 2003

ОБРАЗ ДЖАЛАЛЕДДИНА РУМИ В СРЕДНЕВЕКОВОЙ ЖИВОПИСИ

Ю. АВЕРЬЯНОВ
Кандидат исторических наук

Один из самых значительных и глубоких поэтов мусульманского средневековья Джалаледдин Руми

(1207-1273 годы) родился в городе Балхе. Этот ныне не очень приметный городок на севере Афганистана в те далекие времена был крупным и процветающим городом на перекрестке путей из Китая и Индии в Иран и Мавераннахр. Отец будущего величайшего персидского поэта-мистика Бахааддин Вахад принадлежал к весьма почитаемому в тогдашнем обществе избранному кругу знатоков мусульманского богословия, Корана и преданий о пророке Мухаммаде. Он был блестящим оратором и проповедником. Разработанная им концепция религиозного мировоззрения — ислама в сочетании с изложением положений суфийских доктрин оказали непосредственное влияние на становление взглядов его сына Джалаледдина, неоднократно цитировавшего главный труд отца “ал-Маариф” (“Познания”).

Жизнь сложилась так, что с 1212 года семье пришлось жить в Нишапуре, Багдаде, Дамаске, Алеппо, где Джалаледдин учился в разных медресе и получил хорошее образование.
В 1220 году семья переехала в Конью, где Джалаледдин впоследствии создал суфийскую общину мевлеви, сыгравшую большую роль в общественной и политической жизни того времени и последовавших веков. Здесь же были написаны лирический диван (сборник стихов) и ряд философских трактатов. В 1244 году судьба свела его со странствующим дервишем-мистиком Мухаммадом Шамсуддином Табризи, который оказал на него такое большое влияние, что многие свои газели позже он стал подписывать его именем.

Наибольшую славу Джалаледдину Руми принесла созданная им в последние годы жизни поэма “Месневи-и-манави”, которая, по словам самого автора, раскрывает тайный смысл Корана (в поэме он цитируется 760 раз). Свои теоретические положения Джалаледдин Руми иллюстрировал притчами, заимствованными из фольклора народов Ближнего и Среднего Востока. Это сделало поэму более доступной для читателей.
Творчество Джалаледдина Руми оказало значительное влияние на развитие персидской литературы. Его литературные труды до сих пор входят в круг чтения современных читателей. Образ великого поэта вдохновлял многих средневековых мастеров искусств, в том числе и живописцев, которые создали на протяжении веков десятки его портретов и изображений. Некоторые из них дошли до наших дней.

Первый портрет Джалаледдина Руми был написан, согласно легенде, еще при его жизни греческим художником Айнуддевле, перешедшим в ислам и ставшим послушником поэта-шейха. Рассказывают, что Айнуддевле нарисовал двадцать портретных набросков Руми, причем на каждом из них лицо шейха имело разное выражение. К сожалению, эти рисунки не дошли до нашего времени. Из работ художника Айнуддевле сохранился только портрет любимого флейтиста Руми — Хамзы Деде, который был одним из его лучших друзей и учеников. Это одно из немногих свидетельств эпохи Руми. На портрете Хамза Деде играет на флейте стоя, наклонив голову вправо. На нем традиционная накидка (“аба”) и длинная рубаха, на голове высокий тюрбан. Бородатое лицо полно сосредоточенности и вдохновения.

Изображения самого Руми, дошедшие до нас, относятся к более позднему времени. Они составляют особый раздел религиозной живописи (изображения святых), который не получил широкого распространения в мусульманских странах, поэтому представляет особый интерес как раз в силу своей редкости и изысканности. В мусульманской религиозной живописи, особенно в живописи братства мевлеви, не было строгих канонов изображения святого, подобно тем, которые существовали, например, в византийской иконописи. В этом отношении художники мусульманских стран могли действовать более свободно, проявляя индивидуальные особенности своего стиля, хотя эта свобода, разумеется, была не столь полной как у мастеров итальянского Возрождения.
Изображения Джалаледдина Руми можно разделить на три группы: индивидуальные (“портреты”), групповые (сюда можно отнести и миниатюрные композиции) и парные (Джалаледдин Руми и Шамсуддин Табризи).

Изображения Руми сильно отличаются одно от другого, и восстановить по ним его реальный облик не представляется возможным. “Иранская школа” живописи изображает Джалаледдина Руми, исходя из “пехлевийского” (доисламского) канона, представляя его похожим то на древнеиранского царя в традиционной тиаре (“кулахе”), то на огнепоклонника-зороастрийца, а может быть и на самого вдохновенного Заратуштру, с огромной черной бородой, длинными волосами, лежащими на плечах, с босыми ногами, одетого в длинное одеяние желтоватого цвета. На всех портретах Руми, как правило, задумчив, его большие черные глаза полны грусти, он не смотрит прямо на зрителя, его взор обращен немного в сторону, на какую-то невидимую точку в пространстве. Его руки либо спокойно лежат на коленях, либо одной из них он подпирает щеку.

Портреты “тюркской школы” изображают Руми в трех различных ипостасях: на одних картинах он предстает как некий шиитский имам (особенно характерен его профильный портрет, хранящийся ныне в Бостонском музее, на котором он представлен сидящим, охватив руками колени; одухотворенное лицо с выдающимся орлиным носом отстранено от зрителя, на губах играет легкая улыбка, седая борода гармонично сочетается с белым тюрбаном на голове и контрастирует с темной одеждой); на других черты лица Руми приближаются к туркменскому этническому типу, и он олицетворяет собой как бы типично “тюркского” шейха — духовного наставника; на третьих он изображен в типично мусульманской одежде, но без характерных этнических признаков и с обычным, часто некрасивым лицом (эту группу изображений можно условно отнести к разряду “Руми как мусульманский богослов, мюдаррис”).

Кроме “иранских” и “тюркских” (“турецких”) портретных изображениях Руми, в его иконографии можно выделить также “бухарскую” и “индийскую” школы (разумеется, все эти подразделения в значительной мере условны и основаны, большей частью, на тех или иных особенностях в чертах и выражении его лица на различных портретах). В Берлинском музее в сборнике средневековых текстов эпохи династии Великих Моголов можно увидеть миниатюру индийского мастера, выполненную около 1700 года. На ней изображен Руми, сидящий на цветущем лугу под огромным деревом и слушающий игру на “ребабе” своего юного сына Султана Веледа, который сидит перед ним на корточках в индийском платье. Руми прислонил непокрытую голову к толстому стволу дерева и подпирает щеку рукой. Он изображен седовласым, мрачным, напоминающим индийского гуру, в длинной темной одежде. Черты лица скорее индийские, чем персидские. Левой рукой он держит книгу (Руми постоянно изображался с книгой в руках или с книгой, лежащей рядом с ним на ковре).

В Каирской библиотеке хранится портрет Руми, сделанный в “бухарских” традициях (с персидской надписью в левом верхнем углу). Руми представлен стоящим на лугу, в правой руке он держит книгу, поднося ее к глазам, в левой, опущенной вниз, — веер. На нем длинная светлая “хырка” (дервишеское одеяние), на голове — высокая шапка (“сикке”), повязанная белой чалмой. У Руми азиатское лицо с маленьким носом и полукруглой черной бородкой. Через плечо перекинута темная накидка. Лицо не выражает особого вдохновения, оно могло бы принадлежать какому-нибудь среднеазиатскому паломнику или купцу.

Прежде чем обратиться к парным портретам Руми и его духовного наставника Шамсуддина Табризи, нужно сказать несколько слов о групповых композициях с изображением Руми. Эти композиции выполнены в различных стилях. В библиотеке Баязида II в Стамбуле в рукописи поэмы “Месневи” (1602 год) сохранилась миниатюра, изображающая Руми в виде мусульманского богослова, который проповедует окружающим его ученикам открывшиеся ему мистические истины. Белобородый шейх с некрасивым лицом сидит на высоком диване в саду. На его голове большой белый тюрбан (“кавук”), лицо вытянутое, глаза смотрят в одну точку. На нем красная “хырка” (суфийская верхняя одежда) и длинная темно-коричневая рубаха (“теннуре”). Мюриды-послушники представлены впавшими в экстаз от слов наставника. Они сидят вокруг него на мраморном полу и размахивают руками, выражая охватившие их чувства. Грубые черты лица самого Руми лишены вдохновения и чем-то напоминают античные изображения Сократа.

На других миниатюрах Руми предстает в образе вдохновенного “тюркского” шейха (“баба”). Так, на миниатюре сельджукской школы (приблизительно XIV век), хранящейся в Британском музее, Руми изображен в тот момент, когда он в сопровождении своего секретаря Хюсамеддина и сына Веледа проходил мимо лавки ювелира Салахеддина Зеркуба на рынке ювелиров в Конье (этот ювелир стал впоследствии одним из самых преданных его учеников и друзей). В верхней части миниатюры представлен сам Зеркуб и его подмастерье, сидящие в открытой лавке и кующие листовое золото. Руми и его спутники изображены в правом углу пространства миниатюры. Слева находятся трое юношей, приветствующие появление шейха, один из них (в центре композиции) припал к ногам Руми. Поэт представлен седым, с “туркменскими” чертами лица, в просторном несшитом одеянии без рукавов. Вся композиция иллюстрирует газель Руми, обращенная к ювелиру Салахеддину, в которой были такие слова: “Тело (человека) превратилось в золотой лист, чистый и тончайший”. Эти слова произвели столь глубокое впечатление на Салахеддина, что он стал с этого времени послушником Руми и принес ему клятву верности (“биат”).

Третья значительная композиция, на которой хотелось бы остановить внимание, относится, по всей видимости, к XIV-XV векам. Это миниатюра из собрания Каирской библиотеки. На ней изображена внутренняя часть кельи (“хиджры”) Шамсуддина Табризи: просторное помещение с двумя окнами, белыми стенами, широкой открытой дверью посередине, выводящей в сад, который скрыт за оградой. Табризи сидит на возвышении в облике шиитского имама, с лицом иранского типа, с черной бородой, в шапке (“сикке”), но без чалмы (поскольку Табризи не был ортодоксальным мусульманином). Он изображен в профиль, лицом к собравшимся; лица всех остальных фигур обращены к нему. На Табризи белая “хырка”. Он сидит на шкуре медведя (или другого животного), правой рукой делая знак собравшимся, левой рукой он держит за плечо маленького Султана Веледа, сидящего перед ним на корточках. На вешалке над головой Табризи висит книга на веревке и чаша для подаяния (“кашкюль”). За его спиной находится очаг, в котором горят дрова. Пламя вздымается почти до потолка. Рядом с очагом стоит свернутое знамя (“туг”). Руми находится в центре композиции. Он изображен только что вошедшим в келью. На голове поэта шапка-сикке, обернутая белой чалмой (“дастар”), борода черная, лицо тюркское, одежда темного цвета. Он протягивает руки по направлению к Табризи. В левой части композиции изображены трое сидящих дервишей. Они сидят также на шкуре (“пусте”), согласно обычаю. У окна — человек в странном головном уборе, безбородый, с египетским профилем и неординарным выражением лица. Надпись в крайнем верхнем углу миниатюры гласит, что это некий Каландаршах (по-видимому, глава бродячих мистиков-каландаров). Манера письма весьма реалистична, чувствуется, что миниатюру выполнял зрелый мастер (к сожалению, до наших дней дошла лишь копия).

Парные портреты Руми и Табризи отличаются особой выразительностью. Эти изображения имели особую духовную ценность для членов братства мевлеви. Таинственный странник, бродячий дервиш (“факир”) Шамсуддин Табризи стал в стихах Руми воплощением самого Бога. Ему посвящены лучшие лирические и духовные стихотворения Руми, вошедшие в “Диван Шамсуддина Табризи”. Учение Табризи во многом остается неясным, как и сама его личность, обстоятельства его жизни и смерти. Загадочна и природа странной привязанности, которую питал Джалаледдин Руми к этому нищему проповеднику мистицизма, который впоследствии был, скорее всего, тайно убит учениками поэта.

На парных портретах Руми и Табризи являют собой как бы столкновение двух сил, двух стихий, двух образов жизни и двух противоположных мировоззрений: упорядоченного, городского, культурного, с одной стороны, и безумного, дикого, отшельнического, — с другой.

В частном музее иранского шаха в Тегеране хранилось изображение на коже Руми с Шамсуддином Табризи, восходящее, по всей видимости, к XIV веку. Руми и Табризи представлены на нем похожими на древнеиранских богов или царей. Особенно это касается Табризи, чье юное лицо, обрамленное густыми длинными волосами, напоминает иконографию древнеиранского бога Солнца — Митры (имя “Шамс” также означает “солнце” в переводе с арабского). Шамсуддин сидит, подвернув под себя левую ногу, лицом прильнув к правой руке, которая сжимает палку. На голове его лоскутный “кулах” в древнеиранском стиле. Руми сидит, слегка нагнувшись вперед, его левая рука застыла у виска, правой рукой он поддерживает колени. В отличие от Шамсуддина, его шапка повязана чалмой. Оба они очень задумчивы и невеселы, причем Руми еще более мрачен, чем Табризи. Оба смотрят на какую-то точку перед собой, находящуюся вне пространства картины и где-то в стороне от зрителя. Сзади, за спинами изображенных персонажей, виднеются река, горы, дерево и какое-то строение. В картине соблюдена перспектива. Символический характер изображения, отвлеченность манеры письма более всего приближают это произведение к иконописи.

Несколько веков спустя та же традиция нашла отражение в рисунке неизвестного иранского художника, выполненном около 1864 года, хранящемся в Национальном музее в Будапеште. Табризи и Руми изображены на этом рисунке также на фоне природы. Они сидят на поляне в лесу. Руми одеждой и обликом походит на мусульманского духовного деятеля, но Табризи изображен почти голым, без головного убора, с небольшой бородой и длинными черными волосами и напоминает скорее индийского йога или Христа на распятии, чем мусульманского шейха. И Руми, и Табризи смотрят прямо на зрителя, что подчеркивает иконографический характер изображения. Табризи указывает пальцами руки на книгу, лежащую между ними на траве. Руми держит другую книгу на левом колене, на правом колене у него стоит чашка. На заднем плане — лес, река и горы (в европейской манере).

Наиболее примечательной из парных композиций является хранящаяся в частной коллекции Фрузана Сельджука и относящаяся к довольно раннему времени (ни автор, ни точное время создания этой миниатюры неизвестны). На ней изображено особенно ярко “противостояние двух миров” — мира культуры и цивилизации, олицетворяемого Джалаледдином Руми (который представлен сидящим в правой части миниатюры вместе со своими послушниками, одетыми по-мусульмански), и мира стихийных сил природы и слепой страсти, олицетворяемого Шамсуддином Табризи, который изображен сидящим в одиночестве напротив Руми, с огромной косматой гривой волос за плечами, в белом одеянии, с непропорционально широкой фигурой и юным безбородым лицом иранского бога. Черты лица Табризи достаточно правильные, озарены вдохновением, в то время как грубо выписанные черты лица Руми выражают странное сочетание строгости, отрешенности и в то же время испуга.

* * *

Руми оставил после себя громадное литературное наследие в стихах и прозе. Только в Тегеране издан его диван стихов в восьми томах. Его произведения отличает высокий эмоциональный настрой, часто окутанный идеями мистицизма, особой мелодичностью и ритмичностью отличаются его стихи. Интерес к его творениям не пропал и у современных читателей.

Поэтому время от времени в разных странах появляются литературоведческие исследования востоковедов, посвященные различным сторонам творчества великого поэта.
В данной статье автор не ставил своей задачей разбор творчества Джалаледдина Руми, в ней делается лишь попытка сделать описание дошедших до наших дней изображений великого поэта, находящихся в распоряжении культурных хранилищ разных стран. Их объединение и издание в одном альбоме позволило бы почитателям творчества Джалаледдина Руми лучше познакомиться с его обликом и местом в истории литератур стран Ближнего и Среднего Востока.

http://www.c-c-iran-russia.org/Russian/Rindex.html

Posted in Архитектура и искусство | Отмечено: , , , , , | Leave a Comment »

C В.Пелевиным по суфийскому маршруту

Posted by nimatullahi на 9 мая, 2002

Дмитрий Шарко

Краткий отчет о велоэкспедициии по Каппадокии
в августе 2001 года

Участвуют 11 человек велосипедистов (в том числе и писатель Виктор Пелевин) и двое на автотранспорте.

14.Москва — Анталия.
Почти вся московская группа (4 человека) встречаемся у памятника юрию Никулину, грузим велосипеды в транспорт Лены Ерофеевой, нас провожают Света и вита из турцентра Кайлаш.
Они дарят Пелевину майку с изображением горы Кайлас.
Едем в Шереметьего 2, питерцы добираются сюда от вокзала на велосипедах(30 км)
Я раздаю всем билеты и страховки, Коля спрашивает для чего страховка, говорю, если вдруг ты умрешь в дороге, то твой труп доставят в Питер бесплатно. Кто? Спрашивает Коля. Мы и доставим отвечает ему Пелевин. При загрузке велосипедов Витя порывается заплатить грузчикам за всех. Народу как на Черкизовском рынке, пограничный контроль толпа проходит, крайне медленно люди ругаются, чувствуется как они устали после предыдущего отпуска. Миша Кафка глядя на инвалида в коляске пропускаемого без очереди вырожает сожаление, что у нас нет с собой инвалидной коляски, на что Пелевин ему отвечает, у нас их 10 имея в виду велосипды.
Прилетаем в Анталию, к нам присоединяетмся Дима Шкрабов из Одессы, жарко, берем такси, грузим туда вещи и налегке, на велосипедах добираемся до центра примерно за 40 минут.
Распологаемся в гостинице.
Ночное купание на пляже, я Миша и Виктор по инициативе последнего совершаем мистический заплыв до швартовочных буев, забираемся на буй и как чайки сидим — смотрим на мутное очертание гор, огни далекого берега и звезды.

15. Анталия — Невхишир — Ортахисар.
На автобусе добираемся до Невхишира, ушел весь день. В дороге много беседуем с Димой Шкрабовым. За Одессу и российско — украиские дела. Пелевин читает Далай Ламу на английском языке, потом охотится на муху. Муха садится мне на лоб, он шлепает меня полбу, но без результатно. Я рассказываю Пелевину секрет охоты на мух, он быстро обучается и ловит хулиганку, но не убивает(наверное под влиянием Далай Ламы), а куда то ее экстрадирует.
Утром в Анталии решаем. Что велоколонну возглавляет опытный Дима Позняк. А я ее замыкаю. что бы никто не потерялся.
Стартуем на автовокзал, неожиданно, тут же на старте Коля Меркин говорит мне: Подожди я забыл намазаться кремом от солнца. Достает тюбик и начинает мазаться, колонна отрывается, и мы ее теряем в первом переулке. Едем вдвоем, я мысленно ругаю Колю с его кремом. Хорошо, что автовокзал в Анталии один и я знаю как он называется по турецки.
В результате приезжаем туда первыми, я сдержанно прошу Колю быть собранней.
Второй приехала Галя Петренко, она тоже отстала и ей пришлось добираться в одиночку. Даже не зная как будет автовокзал по турецки. Я горжусь нашими женщинами.
Невхишир.
Приезжаем. ждем наших азербайджанцев, Парвиса и Фуата, которые путешествовали с нами но не на велосипедах, а на автотранспорте. Фотографируемся у таблички с надписью Nigde
По темноте на велосипедах с включенными фарами едем в кемпинг в Ортахисаре. Коля дает мне мигалку я вешаю ее сбогу на штаны, замыкая колонну мигаю красным огоньком в кромешной тьме. Дима Нефидовский резко тормозит и перелетает через руль. Пожилой турок отвозит его в больницу, где ему зашивают подбородок, операция платная, но за все платит наш случайный друг.
Ставим палаточный лагерь в Ортахисаре. Витя снимает себе отдельный домик.

16.Ортахисар и окрестности.
Определяем наш лагерь базовым, и принимаем стратегию радиальных велонабегов на достопримечательности, благо лагерь находится в центре Каппадокии.
Учхисаар.
Наш первый объкт внимания гора с пещерами, называемая замком, долго лазим по ней и идем пить чай в шалманчик под горой.
Спускаемся в каньен под горой исследуем пещеры и подземные коридоры, в одной из них Плевин находит банку из под пепси 1992 года, на которой была реклама концерта Майкла Джексона в Стамбуле.
Гореме.
Изучаем то, что осталось от православных церквей. На меня производит впечетление трапезная в моностыре Василия Великого — длинный каменный стол с каменными лавками в черном от копоти зале, здесь начиналось православие из этой долины оно пришло к нам. Но тогда, все было по другому.
Я и Виктор отстаем от основной группы и проводим время в кафе за чебуреками и вишневым соком. Беседуем, о буддизме России, и Америке, Виктор рассуждает о том, что возможен неожиданный и быстрый крах Америки, точно так как это произошло с СССР , это (за 26 дней до монхэтэнских взрывов).
Соединяемся с группой и едем в одну из реставрированных церквей. Там Пелевин и Лена Ерофеева находят у алтаря маленького скорпиона, донт кил. донт кил, говорит Виктор смотрителью показывая на скорпиона.
Долина любви — Лена совершает серию только ей понятных ритуалов, которые называет моделированием. Например долго обнимает и огромный — фалообразный столб природного происхождения. Коля рассказывает анекдот о Петровиче которого закатало в член ззмея Горыныча, на что Пелевин отвечает, теперь я знаю о чем беседуют мандавошки. Все хохочат. Подкрепляемся растущим здесь же виноградом и едем дальше.
По дороге из долины в лагерь Виктор пробивает колесо на арбузном поле. Толик Чайка наш официальный механик берется заменить камеру, вставляет новую и начинает заправлять ее отверткой, Пелевин предупреждает его 3 раза о том, что отвертка может проткнуть новую камеру, Толик отмахивается и тут же протыкает камеру — немая сцена — три мужика стоят посреди сельской дороги в Малой Азии держат в руках велосипедное колесо и смотрят на спускающую камеру, сцена заканчивается общим хохотом.
Приезжаем к знаменитым грибам, я взбираюсь на один из них и показываю Мише Кафке одну из техник кружения. Позади меня обрыв каменистого платао а впереди заходящее солнце.
Еще один пробой на этот раз у Лены, я отдаю ей свой велосипед, за дело снова берется Толик. Мы остаемся, вся группа уходит вперед.
В Гореме на подьезде к базе у Димы Шкрабова рвется цепь, уже в темноте я ловлю фурмера на грузовике и мы едем в пагерь. Это был самый аварийный день.
Ортахисар

17.Ортахисар — Ходжибекташ — Ортахисар.
Нанимаем автобус и едем на север Каппадокии в Ходжибекташ на музыкальный фестиваль шиитского суфийского ордена Бекташи.
Ходжибектташ.
Вьезжая в город рядом с портретами основателя орденя видим портреты( как вы думаете кого?) Че Гевары. На улицах полно народу. Атмосфера праздника, в мавзолее — музее народу еще больше во дворе танцуют турки в национальных костюмах Виктор глядя на них говорит. Что врубился таки в турецкую музыку, мы закупаем касеты на лотках и идем искать туалет. Находим его в местном Дворце культуры по пути в автобус Пелевин говорит мне. Дима. Ты похож на афганскоо моджахеда, а я на твоего инструктора.
Внутри мавзолея Бекташа — основателя ордена, Катя Гужва впадает в тихий транс, видя ее экзольтированное состояние турецкие женщины начинают оказывать ей такие знаки почтения, как и могилам похороненных здесь суфиев.
Каравансарай Азикарахан.
Наши суфии Парвис и Фуат поют под сводами сказочного каравансарая построеного в 13 веке.
Ихлара — это коньен с речкой на дне. Несколько километров идем вдоль речки, купаемся обследуем пещеры и храмы в стенах каньена. Находим глубокую пещеру и разводим в ней костер. Поднимаемся на верх и отовариваемся в небольшой лавке, Все покупают блокноты в кожанных переплетах с вышивкой на обложке.
Ортахисар

18.Ортахисар — Каймаклы — Мази.
Везжаем на велосипедах, дорога длинная и нелегкая. Жарко, останавливаемся в Каймаклы, интернет кафе. Интересная новость — Пелевин получает по электронной почте предложение на издание «Жизни насекомых» от какого то турецкого издательства.
Покупаем билеты и опускаемся в подэемный город, долго бродим по его лабиринтам я иду по тесному проходу и вдруг справа сверху меня хватает рука прямо из стены. Толик нашел одну из дыр над узким коридором через которые защитники этих подземных городов поражали копьями захватчиков рвущихся внутрь.
Ночевка в степи над Мази.
Дима Позняк сказал, что где то здесь есть римские склепы. Виктор предложил заночевать в них, долго идем через картофельное поле. А за тем вдоль берега каньена в котором находится аул Мази, ищем склепы, не находим наблюдаем живописный закат — заходящее солнце освещает минарет торчащий из каньена. Ночуем прямо в степи. Уже в темноте перед ночевкой группа наших с фонарями на лбу отправляется вниз и забредает в чей то двор. Турки встречают инопланетян доброжелательно.

19. Мази — Мустафапаша — Ургюп — Ортахисар.
Подземный город в Мази.
Изучаем многоуровневйе пещеры — шахта ещера — шахта и так пять этажей. Я назвал эти шаты с выбоинами для рук и ног по бокам родовыми путями провославия. Очарован подземной церковью — небольшим помещением человек на 20 с выдолбленым в стене алтарем со следами воска, стою и не могу оторваться. Здесь собирались первые христиане гонимые императором Юлианом.
Немного усилий и вот начинается полоса спуска, летим на бешенной скорости, в долине прохладно, на дороге почти нет машин, по обочинам все те же холмы с пещерами. Никогда в жизни я еще не испытывал такого кайфа от езды на велосипеде.
Мустафапаша.
Здесь все кроме меня решили пообедать в Грек Олд Хаусе — старом греческом доме превращенном турками в ресторан и гостиницу. После они мне сказали, что я правильно сделал.
Ургюп.
Оставляем велосипеды на центральной площади у под охраной памятника Ататюрку и разбредаемся по центру. В первый раз робкий дождик.
Ортахисар

20.Ортахисар — Султанхани — Конья.
Саленое озеро
Под ногами соль, чумавой пейзаж — до горизонта ровная как стол соляная пустыня. Дима Позняк просит всех застыть в разных позах и делает фото, Я показываю Коле и Виктору технику кружения. Все счастливы. В кафе на «берегу» едим очередной арбуз.
Султанхани,
Еще один каравансарай — гараж для верблюдов.
Конья
Останавливаемся в дешовой гостиниице не далеко от музея Мевляны.

21. Конья.
Пиковый день экспедиции, он заслуживает более подробного описания.
Музей-монастырь Мевланы.
Исторический центр дервишского движения Это странная смесь музея и действующего храма, раньше сдесь был моностырь дервишей. Кстати, жизнь в моностырях это опыт который взят суфиями из христианства. Вход в музей стоит около 50 рублей на наши деньги, по традиции все рузуваются и складывают обувь в специальные шкафы во дворе мечети.
Здесь находится усыпальница не только святых дервишей, но многих сельджукских правителей.
Центральное помещение состоит из 3 залов.
Первый зал с саркофагами над множеством которых возвышается покрытый зеленой тканью большой саркофаг Руми. Множество каменных саркофагов, стоят вдоль стен увенчанны, вместо крестов или надгробий — тюрбанами, размеры которых соответствовали святости или воинственности данного святого или правителя.
Среди святых знаменитые султаны, воевшие с Византией и крестоносцами или заключавшие с ними союзы.
Точно так же как у нас молодожены ездят фотографироваться у вечного огня, местные новобрачные приходят сюда фотографироваться у этих могил символизирующих славные страницы истории становления тупецкой нации.
Второй — это зал, где проходили кружения дервишей, в нем стоят витрины с личными вещами Руми и членов ордена, музыкальные инструменты. Которые звучали во время кружений и другие экспонаты.
Я присел на пол у стены и меня охватило ощущение полного покоя и ясности сознания, ничего не хочется, нет никаккого беспокойства, все уже есть не надо никуда спешить, тты дома, редкое и сильное чувство, которое посетило в той или иной степени всех нас. Вставая я заметил, что Пелевин тоже присел недалеко от меня и тоже находится в «состоянии», но подошедший смотритель с зеленой повязкой попросил его встать. В музее идет непрерывное движение людей по кругу, люддей много и сидеть нельзя. Но это только в часы пик, в прошлом году я провел здесь сидя в медитации напротив могилы Руми несколько часов и никто мне не делал замечания. Потом Виктор сказал мне, что его поразили сельджукские робы, глядя на них он думал о том какое это было совершенное время. Этому времени не нужно было никакоко будущего, оно полностью пребывало в полноте настоящего.
В третьем зале хранится перламутровая шкатулка с одним седым волосом пророка Мухамеда, возле не постояно толпится народ, Виктор спросил у смотрителя как потверждается подлинность волоса пророка? Он не горит. Ответил смотритель.
Вокруг шкатулки в витринах выставлены рукописные кораны разных эпох, исписанные комментариями на полях. На стенах висят старинные потертые временем ковры, на которых молились члены ордена. На отдельной витрине огромные четки в которой тысяча и одна деревянная бусина, столько дней должен был нести послушание желающий стать дервишем, прежде чем его посвящали в члены братства.
Меня поразила роспись на куполах во всех трех залах, те самые «колеса» о которых я говорил во время наших кружений в Москве и на которых мы проехали по Каппадокии.
Здесь бывает много верующих и туристов, но никто друг другу не мешает. Все заняты своими делами. Кто молиться, кто изучает выставленые в витринах экспонаты.
Во дворе находится целебный родник и другое помещение, где расположены бывшие дервишские кельи с восковыми кулами изображающими быт моностыря. — представлены предметы дервишского обихода — шестигранные посохи, с помощью которых они определяли время, чаши для дервишского напитка — молока с фисташками.
После Мевланы идем в турецкую баню, там всех нас парят и делают массаж с мылом. В парилке Пелевин как культурист сделал замечание по поводу моего живота, он сказал: Дима твой волосатый живот можно приводить в пример того как мерзок гомосексулизм.
Идем на могилу учителя Руми дервиша Шамса — над могилой скромное сооружение из серого камня с маленькими окошками в стенах внутри саркофаг накрытый зеленой материей, тихо и скромно. Зашли в мечеть, мужчины в зал, женщины на балкон, приняли участие в намазе.
Вечером двигаемся в Братство дервишей, я знакомлю наших ребят с Узуром и Джелалладином, мы едем на окраину Коньи в новую мечеть, где в просторном подвале у дервишеского братства зал для занятий семой — кружениями. Там несколько учеников обучаются кружению на специальных доскахю Узур произносит веселую и вдохновенную речь или проповедь посвященную Семе и Любви, переводит Толик. Виктор спрашивает: Где должна быть голова во время кружения? Узур проводит ребром ладони по горлу имитируя усекновение оной.
Едем в столовую, едим гороховый суп. Дервиши излучают неподделбную радость, беседуем. Хорошо! После в беседе с Позняком Пелевин, это откоментировал так: В принципе он (Узур) говорил то, что каждый из нас могбы сказать, я уверен Дима наприример сказал бы тебе тоже самое….
Я спросил его (Джеллаладдина), что такое любовь?, Он положил руку на сердце и я понял, что он хотел сказать. . . Очень сильные ребята, здесь в центре традиции, рядом с могилой Мевляны спорить с ними, значит вести себя как камикадзе.
Решаем приехать в Конью в декабре на фестиваль дервишей

22. — 25.
Разделение экспедиции на 2 партии, одна отправилась в Анталию, другая в Ташкент Анаталийский. Я Фуат, Парвис и Виктор приехали в Анталию и остановились в отеле Эдем.
Серые дни пляж — еда — пляж — еда ит.д.
Лена и Дима Нефедовский, вылетают в Москву, Димы Шкрабова в Одессу,
Провожаю Виктора, он благодарим друг друга за поездку, раскланяемся по суфийски — сложив руки на груди и Виктор пересекает пограничный контроль.

26
Я вызжаю в самостоятельное путешествие вдоль побережья на запад до Демире — родины Святого Николая Угодника. Еду то на велосипеде то на попутных автобусах, в Текирове пробиваю колесо, заклеиваю его уже в самом Демире.
Нахожу памятник Санта Клаусу и отдаю ему почести.
Ночуею на пляже в Демире. Рядом отдыхает большая турецкая семья с самоваром, которая угощает меня чаем и булкой и мариновоным острым перцом съев который я около минуты пребываю в соссотянии здесь и сейчас.

27 Турецкий Казантип.
Я еду в Олимпос по трассе на автобусе, вниз 11 километров с бешенной скорость спускаюсь на велосипеде, внизу домики на деревьях, растаманы, развалины языческих построек, прекрасный пляж с пресной речкой стекающей с гор. Загораю здесь часа 2, поднимаюсь на микроавтобусе к трассе и на велике еду до Фасилеса отличный многокилометровый спуск, вечереет, мало машин, вокруг горы и сосновые леса. Наслаждаюсь дорогой и одиночеством, темнеет, ловлю попутку долго никто не останавливается, затем тормозмит грузовик и подбрасывает меня до Кимера. Ищу место на пляже для ночевки, начинается шторм и дождь, на автобусе добираюсь до Анталии.
Ночую на балконе в номере Фуата и Парвиса.

28 Анталия — Москва.
Провожаю Фуата и Парвиса. Встречаю в аэропорту вторую партию, отлет в Москву, трое Толик Чайка, Галя Петренко, Дима Поздняяк остаются и отправляются вдоль побережья на запад до Патры.
21час Я, Катя Гужва, Миша Кафка и Коля прилетаем в Москву, на велосипедах добираемся из Шереметьева 2 до метро, питерцы уезжают домой.
Я дома.

http://klein.zen.ru/news/10-13.htm

Posted in Быль, Рассказы | Отмечено: , , , , , , , | Leave a Comment »

Джалал ад-Дин Руми: Я загорелся, горел и сгорел

Posted by nimatullahi на 3 мая, 2002

Джалал ад-Дин Руми: Я загорелся, горел и сгорел
Значение суфизма в истории мусульманства, его влияние на развитие духовной культуры

велико и многогранно. Он был и продуктом элитарного сознания, и «народной» религией, и
формой социального протеста против политической системы и освящающей её официальной религиозной доктрины.

Пожалуй, самым известным мусульманским поэтом-мистиком как на Востоке, так и на Западе является Джалал ад-Дин Руми. Творчество Руми, в частности, его многотомный поэтический труд «Маснави («Поэму о скрытом смысле»), считается не только замечательным литературным произведением, но и своего рода энциклопедией суфизма — исламского мистицизма.Суфизм в истории мусульманства

Значение суфизма в истории мусульманства, его влияние на развитие духовной культуры велико и многогранно. Он был и продуктом элитарного сознания, и «народной» религией, и формой социального протеста против политической системы и освящающей её официальной религиозной доктрины. Рациональному мышлению суфизм противопоставлял иррационализм, являясь в то же время одной из разновидностей религиозного свободомыслия, смыкавшегося с философией.

Институциональное оформление суфизма произошло примерно в начале 13 века. В это время стали появляться образовательные центры во главе с наставниками (шейхами), обучавшими учеников особому Пути (тарика). Эти центры положили начало мистическим школам, которые постепенно превратились в ордены. Вдохновителем одного из таких орденов, ордена Маулавийа, известного на Западе как «братство Вертящихся Дервишей», и стал Руми.

«Наставник с сияющим сердцем, ведущий караван любви и опьянения» (Джами)

Руми родился в 1207 году в городе Балх на севере нынешнего Афганистана в семье выдающегося богослова Баха ад-Дина Валада, считавшего себя идейным и духовным наследником великого суфия ал-Газали. Примерно в

1215 году Валад вместе с семьёй и 40 учениками, опасаясь преследований со стороны хорезмшаха, которого он критиковал в своих проповедях, под предлогом паломничества в Мекку покидает Балх. По пути в Рум, западный сельджукский султанат, удерживавший под своим контролем практически всю Малую Азию, путешественники остановились в городе Нишапур. Здесь знаменитый поэт Аттар после встречи с Валадом сказал, указав на Джалал ад-Дина:

«Не за горами то время, когда твой сын возожжёт огонь в сердцах, скорбящих о мире».

С подаренной Аттаром «Книгой тайн» Руми не расставался всю свою жизнь, обращаясь к ней в минуты радости и скорби и находя в ней ответы на терзавшие его сомнения. Рассказывают также, что в Дамаске, прославленный мыслитель Ибн ал-Араби, увидев, как Руми идёт за своим отцом, воскликнул: «Вот океан, шествующий за озером».

После нескольких лет странствий семья Валада обосновалась в городе Конья, столице Рума (поэтому Джалал ад-Дин и получил впоследствии имя Руми). В те времена учёные, поэты и мистики всего восточно-мусульманского мира искали убежища в Конье, которая была одним из немногих безопасных мест в период, когда монгольское нашествие опустошило большую часть исламского мира. Поэтому Конья жила особенно напряжённой интеллектуальной и религиозной жизнью. Персидский язык оставался литературным, но население говорило на греческом и тюркском языках. Некоторые стихи Руми писал и на этих двух языках.

Встреча с Шамс ад-Дином Мухаммадом ат-Табризи

С 1228 года Валад в течение 3 лет был руководителем главной коранической школы города. После смерти отца этот пост унаследовал Руми. Однако вскоре он отправился в Алеппо, а затем в Дамаск, где его учителем был Ибн ал-Араби. В 1244 году, уже по возвращении в Конью, он впервые и встретился с бродячим суфийским проповедником Шамс ад-Дином Мухаммадом ат-Табризи, чьи идеи, представлявшие собой эклектическое соединение постулатов нормативного богословия с восторженной мистикой ал-Бистами, оказали решающее влияние на Руми. Именно Шамс ад-Дин, этот странный взыскующий мистик, возжёг в душе Руми огонь мистической любви — любви абсолютной и всепоглощающей. Постоянное общение Руми с Шамс ад-Дином вызвало недовольство его учеников, которые, в конце концов, убили Шамс ад-Дина.

Добро и Зло как проявления единой Божественной реальности

Горе Руми в связи с утратой своего друга ещё больше обострило его восприятие окружающего мира. Столкнувшись с насилием и несправедливостью, оставшись один на один со смертью и страданием, Руми пытается найти ответ на вопрос: как же Бог, будучи Милосердным и Справедливым, допускает существование зла в мире? Ведь Бог — Всемогущ! Пытаясь объяснить кажущуюся несовместимость атрибутов Бога, Руми предлагает признать, что промысел Божий не поддаётся разумному объяснению, и поэтому следует признать Веру как Любовь к Богу-Истине. Согласно Руми, Вера, тождественная Любви, не требует каких-либо обоснований. Она, как и Любовь, всепоглощающа и беспредельна. Как и другие поэты-суфии, Руми критически относится к умствованию. Он даже сравнивает любовь к Богу и путь Его постижения с опьянением, ведущим к безумству, экстазу. Как это ни парадоксально, согласно Руми, безрассудство и ошеломление должны вести к отрезвлению, освобождающему от рассудочности общепринятого мнения.

Безграничная Вера, согласно представлениям мистиков, освобождает их от необходимости следовать чьей-либо воле, кроме Божьей, делает человека свободным от произвола светских властителей, от необходимости соблюдать предписания религиозных авторитетов. Таким образом, свобода воли рассматривается как милость Божья. Всевышний добровольно ограничивает своё могущество, чтобы «испытать» человека. На вопрос, зачем же Творцу понадобилось испытывать человека, если он мог сделать его исключительно добродетельным, Руми устами одного из своих персонажей отвечает, что целомудрие ничего не стоит, если отсутствует искушение пороком. Но главное даже не в том, чтобы испытать человека. Добро и Зло нужны для того, чтобы стала очевидной всеохватность абсолютного Бытия-Бога. По сути, Руми диалектически рассматривает Добро и Зло как проявления единой Божественной реальности.

Добро и Зло выступают у Руми как объективные проявления парных Божественных атрибутов: Милосердия и Мщения. Они — результат желания Всевышнего проявить себя, а, следовательно, существуют как данность. Это означало бы, однако, что присутствие Добра и Зла в мире признаётся естественным и что преодолевать Зло не имеет смысла. Тогда не осталось бы места ни для чего, кроме полного подчинения предначертанному Богом уделу, кроме примирения с существующим Злом. Тогда пришлось бы признать нецелесообразность высоких помыслов и усилий, направленных на совершенствование. Поэтому Руми разъясняет, что, хотя Добро и Зло объективны, человек, тем не менее, может сделать между ними выбор.

Руми не скрывал, что существование свободы воли остаётся для него неразгаданной тайной. Он предвидел, что полемика между приверженцами идеи абсолютного Божественного предопределения и их оппонентами будет продолжаться до Судного дня. Поскольку рационально этот спор разрешить невозможно, то, по мнению Руми, необходимо перенести его из области разума в сферу, где «царит сердце». Полностью поглощённый любовью ко Всевышнему, человек становится частью «океана» — абсолютной реальности. И тогда «всякое действие, которое совершается им, не его действие, а (океанской) воды». Всеохватывающая любовь к Богу настолько меняет человека, что для него теряет смысл вопрос о свободе воли. Он ощущает слитность с абсолютным Бытием, и тогда, естественно, возникает чувство: «Я — Бог».

«Я — Бог»

В своё время за подобное крамольное высказывание известный поэт-мистик ал-Халладж поплатился жизнью. Руми же выступает в его защиту:

«Выражение «Я — Бог» свидетельствует о великом смирении. Человек, который говорит: «Я — слуга Божий», тем самым утверждает, что существует его «я» и Бог. Тот же, кто заявляет «Я — Бог», тем самым говорит: «Меня нет. Он (Бог) есть всё, ничто не существует, кроме Бога, я — чистое небытие, я — ничто».

После смерти Шамс ад-Дина Руми начинает соединять преподавание мусульманской учёности с суфийской практикой прямо в коранической школе, чего до него никогда не было. В своих воззрениях Руми постоянно стремился занимать промежуточную позицию между мистикой и мусульманским богословием.

Священный танец дервишей

В отличие от многих мистиков, Руми считал обязательным для каждого суфия исполнение религиозных предписаний. В то же время он придавал исключительное значение слушанию музыки и пения, а также танцам во время коллективных радений. Руми считал, что земная музыка есть отражение музыки небесных сфер, выражающей изначальный трепет творения. Священный танец дервишей, носящий характер настоящего богослужения, олицетворяет головокружительный хоровод планет, наполняющий космос торжествующей радостью.

Танец играет значительную роль и во время коллективных радений суфийского братства Маулавийа, основателем которого был Руми. После смерти Руми в 1273 году этот суфийский орден постепенно распространился по всей Оттоманской империи, а в некоторых мусульманских странах он существует и сегодня. Послушники, вступающие в этот орден, изолируются от общества на гораздо больший срок, чем в других братствах. Они проводят в монастыре 1001 день, то есть около 3 лет. Первый год они посвящают служению ближнему, второй — служению Аллаху, а третий — заботе о собственной душе. Молодой дервиш живёт в общине и ведёт жизнь, полную строгих воздержаний, выполняя по приказу старших самые тяжёлые работы.

Однако посвящение даёт ему право участвовать под руководством шейха в церемонии космического танца, называемой «сама». Одетые в белые одежды, символизирующие погребальный саван, в высоком головном уборе из войлока, напоминающем могильный камень, закутанные в длинные чёрные плащи, олицетворяющие могилу, которые они сбрасывают в начале танца в знак освобождения от плотской оболочки для нового рождения, дервиши кружатся вокруг танцующего в центре шейха, как планеты вокруг солнца. Так под звуки флейты и барабана осуществляется высший союз с Аллахом. Сегодня Руми признаётся крупнейшим мистиком всех времён. На Востоке считают, что всякий, повторяющий по утрам и вечерам строки поэмы Руми «Маснави», избежит горения в адском пламени, ибо «Маснави», по словам поэта Джами, — это «Коран на персидском языке». Духовное наследие Руми высоко ценится и на Западе. Даже крайне скупой на похвалы Гегель считал его «блистательным».

Я загорелся, горел и сгорел

Источник силы Руми — его любовь, любовь, переживаемая в человеческих пределах, но полностью укоренённая в Боге. Никто не сумел приоткрыть глубинные тайны мистической молитвы так, как он. Он чувствовал, что каждая молитва сама по себе — это акт Божественной благодати, и весь раскрывался ей навстречу. Соединённый в любви с Божественной волей, он нашёл решение загадки предопределения и обрёл способность подняться в зенит радости из глубочайшей бездны страданий. Он сам подвёл итог своей жизни в двух строках: «А результат — не больше, чем три этих слова: я загорелся, горел и сгорел». И ещё: «Когда я умру, ищите меня не в земле, а в сердцах просвещённых людей».

Анатолий Иванов, РЕЛИГИЯ И ЦЕРКОВЬ

http://www.rambler.ru/db/news/msg.html?mid=2365066

Posted in Персоналии | Отмечено: , , , , , , | Leave a Comment »