Архив электронного журнала «Суфий»

Posts Tagged ‘математика’

Астрономия стран ислама (Ч.1)

Posted by nimatullahi на 20 августа, 2003

АСТРОНОМИЯ СТРАН ИСЛАМА
Б. А. Розенфельд
(Историко-астрономические исследования, вып.XVII, вып.1984 )
1. Багдадский халифат

Вклад народов стран ислама в развитие астрономии трудно переоценить. Достаточно сказать, что большинство названий звезд, применяемых астрономами, представляют собой искаженные арабские названия; из арабского же языка, бывшего основным языком науки в странах ислама, заимствованы и такие астрономические термины, как зенит, азимут, альмукантараты и алидада, а некоторые термины, как, например, астролябия или название сочинения Птолемея «Альмагест» пришли к нам через арабов и применяются нами в форме, близкой к арабской (астурлаб, ал-Маджисти). Заимствованные нами арабские названия звезд также подразделяются на староарабские названия, данные звездам арабскими кочевниками в доисламскую эпоху, и переводы на арабский названий звезд созвездий Птолемея. К первым относятся Цельбальрай (b Змееносца) — от калб ар-ра’й — «собака Пастуха» (Пастухом арабы называли звезду a Змееносца), Алькаид и Бенетнаш — два названия звезды hБольшой Медведицы — от ал-каид банат на’ш — Предводитель дочерей погребальных носилок» (арабы представляли созвездие Большой Медведицы в виде погребальной процессии, в которой перед гробом идут плакальщицы — «дочери погребальных носилок» во главе с предводителем), Вега (aЛиры) — от ан-наср ал-ваки’ — «Падающий орел», Садальмелек (a Водолея) — от са’д ал-мулк — «счастье государства», ко вторым — Дубхе, Мерак, Фекда и Мегрец — a, b, g и d Большой Медведицы — от дубб — «медведь», марак— «брюхо», фахз — «бедро» и маграз — «начало хвоста», Рас Альгете (a Геркулеса) — от ра’с алджаси — «голова Коленопреклоненного», Альтаир и Денеб (a Лебедя) — от ат-таир — «птица» и занаб — «хвост», Алголъ (b Персея) — от ал-гул — «чудовище» (эта звезда находится на месте отрубленной головы Медузы Горгоны, которую держит за волосы Персей), Менкалинан (b Возничего) — от манкаб зи-л-`анан — «плечо Обладающего поводьями», Рас Альхаге (aЗмееносца) — от ра’с ал-хав-ва — «голова Змееносца», Унук Элъхайя (aЗмеи) — от ‘унк ал-хиййа — «шея Змеи», Алъферрац (dПегаса) — от ал-фарас — «конь» (полное арабское название этой звезды — сирра ал-фарас — «Пуп Коня»), Денебола (b Льва) — от занаб ал-асад — «хвост Льва», Акраб (b Скорпиона) — от акраб — «Скорпион», Фомальгаут (a Южной Рыбы) — от фумм ал-хут — «рот Рыбы», Бетелъгейзе, Ригель и Мантака (a, b и d Ориона) — от байт ал-джауза — «подмышка Великана», риджл — «нога» и минтака — «пояс»; Ахернар (aЭридана) — от ахир ан-нахр — «конец Реки».

В течение первых столетий после арабского завоевания территорий, вошедших в состав арабского халифата, ученые завоеванных стран могли работать только в столице халифата Багдаде и в Дамаске, который был столицей халифата до Багдада. В Багдаде при дворе халифа ал-Мансура (754—775) работал автор одного из первых арабских зиджей (астрономических таблиц) и один из первых конструкторов астролябий в странах ислама Ибрахим ал-Фазари (ум. 777). Его «Зидж по годам арабов» (аз-Зидж `ала сипи ал-`араб) не дошел до нас, но цитируется во многих трудах ал-Бируни. При дворе халифа ал-Мансура работал также Иа`куб ибн Тарик (ум. ок. 796), автор «Зиджа, извлеченного из Сипдхинда» (аз-Зидж ал-махлул мин ас-Синдхинд) — обработки индийских астрономических таблиц — сиддхант (название Синдхинд происходит от слова сиддханта и слова Хинд — «Индия») и «Строения небесных сфер» (Таркиб ал-аф-лак) — оба эти сочинения также не сохранились, но сохранилось значительное число цитат из них в различных трудах ал-Бируни и других авторов. При дворе халифов ал-Мансура и Харуна ар-Рашида (766—809) работал Машаллах (ум. ок. 815), известный в Европе под именем Месахалла, руководивший измерениями при основании Багдада в 762 г., автор «Книги о построении астролябий и действиях с ними» (Китаб сан`а ал-астурлабатва-л-`амал биха; ее средневековый латинский перевод был издан вместе с английским переводом Э. Гунтером [1]),а также ряда астрологических cочинений.

Особенно оживилась астрономическая деятельность при халифе ал-Ма`муне (813—833). В это время проводятся наблюдения в обсерватории Каниса в квартале Шамасийя в Багдаде и в монастыре Дайр Мурраи на горе Касиюн около Дамаска. Название Каниса — «капище идолопоклонников» указывает на то, что первоначально эта обсерватория находилась при языческом храме, по-види-кому, при храме звездопоклонников-сабиев. В Канисе работали Йахйа ибн Аби Мансур (ум. ок. 830), перс, до принятия ислама носивший имя Бизист сын Фирузана, а также Санад ибн `Али и уроженцы Средней Азии ал-`Аббас ал-Джаухари из Джаухара близ Фараба (ныне холм Гаухартюбе в южном Казахстане) и Халид ал-Марварруди из Марварруда на р. Мургаб (ныне Меручак в северном Афганистане); Санад ибн `Али и ал-Марварруди работали также в монастыре Дайр Мурран, где астрономические наблюдения также были традиционными и проводились еще в языческие времена. Указанные четыре астронома совместно написали «Ма`мунов зидж, подвергнутый проверке» (аз-Зидж ал-Ма`муни ли-л-мумтахан), а также производили измерение длины 1њ земного меридиана в пустыне Синджар. Санад ибн `Али произвел также попытку определения окружности Земли с помощью измерения понижения Солнца в момент его захода с высокой горы во время похода ал-Ма`муна на Византию (это измерение подробно описано ал-Бируни, повторившим его во время его пребывания в Индии) [2, с. 215-217]. Ал-Бируни отмечает также наблюдения осеннего равноденствия Йахйей ибн Аби Мансуром в Багдаде в 830 г. и ал Марварруди в Дамаске в 833 г. [2, с. 267].

При дворе ал-Ма`муна и его преемников работали также уроженцы Средней Азии Мухаммед ал-Хорезми (ок. 783-ок. 850) из Хорезма, Ахмад ал-Марвази (ок. 770-ок. 870) из Мерва, известный под именем Хабаш ал-Ха-сиб, и Ахмад ал-Фаргани из Ферганы. Одно из имен ал-Хорезми— ал-Маджуси — указывает на его происхождение из зороастрийских жрецов-«магов» (арабское «маджус» происходит от того же греческого слова «магос\», что и наше слово «маг»). Ал-Хорезми знаменит тем, что он первый познакомил арабов с индийской позиционной системой счисления и «арабскими цифрами», которые арабы называют «индийскими» (латинская форма его имени ал-Хорезми Algorithmus, первоначально служив шая в Европе названием арифметики с помощью «арабских цифр», впоследствии превратилась в термин «алгоритм»), а также тем, что он был автором первого арабского руководства по алгебре, самое название которой происходит от применявшегося им термина ал-джабр ва-л-мукабала. То, что арабов познакомил с индийскими цифрами хорезмиец, — не случайно: в первые столетия н. э. в Средней Азии был широко распространен буддизм, причем зороастрийское духовенство находилось под значительным влиянием буддизма, поэтому «магам» были известны многие достижения индийской науки. Ал-Хорезми был автором «Зиджа ал-Хорезми» (Зидж ал-Хваризми), средневековый латинский перевод которого был опубликован Г. Зутером, а английский перевод текстовой части — О. Нейгебауером [3] (арабский текст зиджа не сохранился), и «Книги о действиях с астролябиями» (Китаб ал-‘амал би-л-астурлабат), изданной в немецком переводе И. Франком [4]; эти два сочинения ал-Хорезми известны читателям ИАИ [5]. Заметим здесь, что хотя в основном «Зидж ал-Хорезми» является обработкой «Брах-ма-спхута-сиддханты» Брахмагупты, многие данные в нем приведены на начало персидской эры Йездигерда и, наряду с арабскими названиями планет, в таблицах уравнений планет этого зиджа приведены персидские названия Венеры, Марса, Юпитера и Сатурна — Анахит и Бедухт, Бахрам, Хормузд и Бирджис, Кейван. В [5, с. 216] было сказано, что в разделах 41-42 «Книги о действиях с астролябиями» был описан «специальный циркуль для определения мусульманских молитв». Этот инструмент заслуживает краткой характеристики: он представляет собой одновременно циркуль и гномон солнечных часов. Ножки этого циркуля имеют квадратное сечение, в одном направлении они делятся на 12 «пальцев», а в другом направлении на их плоской поверхности написаны таблицы длин теней гномона для начал молитв зухр и ‘аср (полуденной и послеполуденной) для 12 месяцев, обозначаемых знаками зодиака. Для определения времени молитвы циркуль складывается и втыкается в землю на ровном месте, т. е. превращается в гномон, далее отмечается тень этого гномона, которая измеряется с помощью того же циркуля и сравнивается со значениями в таблице, написанной на циркуле: если тень имеет длину, указанную в таблице, это — время молитвы, если тень отличается от табличной, следует подождать, пока она не совпадет с ней.

Астролябии и солнечным часам посвящены два трактата ал-Хорезми, недавно обнаруженные в стамбульской библиотека Айя София: «Остроумные мысли из действий Мухаммеда ибн Мусы ал-Хорезми — определение азимута с помощью астролябии» (Зараиф мин `амал Мухаммад ибн Муса ал-Хваризми — ма`рифа ас-самт би-л-астур-лаб) и «Построение часов на плоскости солнечных часов» (`Амал ас-са`ат фи басит ар-рухама). В первом трактате решается одна из задач «Книги о действиях с астролябиями», а также задача определения линии меридиана с помощью астролябии; в конце трактата излагается деление обитаемой части Земли на семь «климатов» и приводится таблица полуденных высот Солнца для широт 7 климатов и дня вступления Солнца в каждый из знаков зодиака. Во втором трактате излагается способ построения часовых линий на плоскостях солнечных часов и приводятся таблицы для полярных координат («азимута» и «[длины] тени») для начала каждого знака зодиака в г. Багдаде через каждые 10 минут и более краткие таблицы для г. Самарры— новой столицы халифов, основанной в 836 г. К трактату приложены два чертежа, на которых изображены часовые линии, являющиеся отрезками прямых линий, и линии, описываемые концом тени гномона в течение суток, имеющие вид дуг гипербол (для дней равноденствий — прямолинейных отрезков), — для г. Багдада и для земного экватора.

Сохранилась также латинская обработка Петруса Анфульсуса сочинения ал-Хорезми, названного в одной рукописи «Книгой введения в астрономическое искусство», а в другой «Книгой введения в квадривиум». Рукопись состоит из 5 «книг», первые три из которых являются обработкой «Книги об индийском счете» ал-Хорезми (по-видимому, они заменяют меньшую по размеру арифметическую книгу первоначального трактата), 4-я называется «Книгой о музыкальных и геометрических отношениях», а 5-я — «Книгой о временах и движениях». В 4-й книге дается классификация, числовых отношений, применяющихся в теории музыки, а также даются геометрические определения (в частности, классификация линий на прямые, круглые и «извилистые») и формулируются некоторые геометрические теоремы (в частности, для числа p приводится значение 22/7 и «более верное\ъ» 100.5). 5-я книга начинается с хронологического раздела, в котором приведены правила перехода от мусульманского календаря к еврейскому и обратно и таблица количеств лет, месяцев и дней от начал календарных эр до даты написания латинской рукописи. В таблице указаны «эра потопа» (Калиюга), Навуходоносора, «Александра» (Селевкидская), «испанская» (эра путешествия), «Воплощения Христа», «египтян» (Диоклетиана), «арабов» (хиджры) и «персов» (Йездигерда). (Согласно этой таблице латинская рукопись была написана в 1116 г.) Далее указываются, помимо земного шара, 7 сфер планет, «девятая сфера» — сфера неподвижных звезд и «десятая негладкая высшая сфера», определяющая суточное движение небосвода; слово «негладкая» указывает на то, что эта «сфера» предполагается имеющей вид многогранника, возможно, что здесь имеется в виду правильный додекаэдр, форму которого Платон приписывал «миру в целом» (форму остальных правильных многогранников он приписывал атомам огня, воздуха, воды и земли). Далее в «Книге введения» излагается движение Солнца, Луны и пяти планет с помощью эксцентрических деферентов и эпициклов и указывается суточное продвижение светил по деферентам и эпициклам. В конце книги приводится объяснение прецессии с помощью «трепидации» с чертежом, а также излагается «соответствие» между планетами и частями человеческого организма и между четырьмя элементами и четырьмя «соками» организма (определяющими темпераменты людей), лежащее в основе астрологического учения о влиянии небесных тел на земные события.

Хабаш ал-Хасиб был автором нескольких зиджей, в одном из которых он предложил итерационный алгоритм для решения трансцендентного уравнения t = q — m sin q относительно q, заново открытый впоследствии Кеплером, а также «Книги о расстояниях и телах» (Китаб ал-аб`ад ва-л-аджрам) о расстояниях между небесными телами и их объемами, «Книги о построении астролябии» (Китаб `амал ал-астурлаб), «Книги о солнечных часах и гномонах» (Китаб ар-рухаим ва-л-макайис) и др.

Ал-Фаргани был автором весьма популярной «Книги об элементах науки о звездах» (Китаб фи усул `илм ан-нуджум), известной также под названием «Тридцать разделов» (ал-Фусул ас-саласин) и несколькими другими названиями, а также «Книги о построении астролябии» (Китаб фи сан`а ал-астурлаб). Первая из этих книг была переведена на латынь в средневековой Европе, где ее автор был известен под именем Alfraganus; эта книга была издана с латинским переводом Я. Голиусом [6]. В «Элементах науки о звездах» наряду с изложением материала «Альмагеста» Птолемея изложено также учение Птолемея о массивных сферах по его «Планетным гипотезам». Оба труда ал-Фаргани знакомы читателям ИАИ [7].

В Багдаде и Самарре работали также три брата Бану Муса—Мухаммад, Ахмад и ал-Хасан, сыновья Мусы ибн Шакира, в молодости разбойника в Хорасане, а позже приближенного халифа ал-Ма`муна. Старший брат Мухаммад (ум. 872) занимался преимущественно астрономией, Ахмад — механикой, а ал-Хасан — геометрией. Широко известны их совместные «Книги познания измерения, плоских и сферических фигур» (Китаб ма`рифа мисаха ал-ашкал ал-басита ва-л-курийа) и «Книга механики» (Китаб ал-хийал). Ал-Бируни упоминает астрономические измерения братьев Бану Муса в Багдаде «в их доме на мосту» и в Самарре [2, с. 127-128, 268]. Мухаммад ибн Муса был автором «Трактата о движении первой небесной сферы» (Китаб харака ал-фалак ал-ула) и других астрономических сочинений.

Учеником братьев Бану Муса был Сабит ибн Корра (836-901). Ибн Корра был сабием и хотя, став известным астрономом, математиком и врачом, он работал при дворе багдадского халифа Му`тадида (892-902), он до конца жизни оставался верным своей религии и не перешел в ислам. Мы уже упоминали, что сабии были звездопоклонниками — потомками древне-вавилонских жрецов, в религии которых звезды играли очень важную роль, и при каждом вавилонском храме имелся зиккурат — астрономическая обсерватория, имевшая форму ступенчатой пирамиды. В эллинистическую эпоху сабии усвоили греческий язык и носили греческие имена (один из предков Ибн Корры носил имя Марин сын Телемана). Родным языком Ибн Корры был сирийский, но он свободно владел греческим и арабским языками. Ибн Корра родился в главном городе сабиев Харране (поэтому его часто называли ал-Харрани ас-Саби). Зная несколько языков, юный Ибн Корра был менялой в родном городе. Проезжая через Харран, Мухаммад ибн Муса ибн Шакир был поражен его знанием языков и пригласил его в Багдад, где под руководством Мухаммеда и его братьев Ибн Корра стал крупным ученым. В то же время Ибн Корра был вождем общины сабиев в Ираке и значительно укрепил его влияние. Ибн Корра был автором работ по многим разделам математики и внес важный вклад в развитие теории чисел, алгебры, геометрии, сферической тригонометрии и инфинитезимальных методов. Ибн Корра был автором обработки «Альмагеста» Птолемея. В «Книге о часовых приборах, называемых солнечными часами» (Ки-таб фи алат ас-са`ат аллати тусамма рухамат) излагается теория солнечных часов при различном положении их плоскостей — как горизонтальном, так и вертикальном и наклонном, для всех видов часов решается задача нахождения высоты и азимута Солнца по его склонению, широте местности и часовому углу или аналогичные задачи. В «Книге о замедлении и ускорении движения Солнца по эклиптике в соответствии с ее расположением по отношению к эксцентрическому кругу» (Китаб фи ибта` ал-харака фи- фалак ал-бурудж ва сур `атиха би ха-саб ал-мавади` аллати йакуну фихи мин ал-фалак ал-харидж ал-марказ) изучается неравномерное видимое движение Солнца. Для объяснения этой неравномерности Птолемей предположил, что Солнце движется равномерно не по эклиптике, а по кругу, эксцентричному по отношению к ней. Ибн Корра находит точки максимума и минимума видимого движения и те точки, в которых истинная скорость движения равна средней скорости по всей эклиптике. Движению Солнца посвящена и «Книга о солнечном годе по наблюдению» (Китаб фи сана аш-шамс би-р-расад), где на основании анализа вавилонских, древнегреческих, эллинистических и багдадских наблюдений движения Солнца определяется длина сидерического года; в отличие от Птолемея, считавшего апогей эксцентрично-го^круга неподвижным, Ибн Корра считает, что этот апогей движется, и притом движение апогея жестко связано с изменением наклона эклиптики к небесному экватору. Механизму этих двух движений! посвящен трактат Ибн Корры «О движении восьмой сферы» (Фи харака ал-фалак ас-самин), где эти движения связываются с движением сферы неподвижных звезд. Здесь подробно излагается «гипотеза трепидации», встречавшаяся нам в «Книге введений» ал-Хорезми с той разницей, что в латинской обработке трактата ал-Хорезми сфера неподвижных звезд считается девятой, а у Ибн Корры эта сфера называется восьмой. В написанной Ибн Коррой «Книге о вычислении видимости новой Луны» (Китаб фи хисаб ру`йа ал-ахил-ла) находятся (с помощью тригонометрических вычислений, при точном вычислении — с помощью сферической тригонометрии, при приближенном — с помощью плоской тригонометрии) условия видимости новой Луны.

Астрономией занимались и сын Ибн Корры Синан ибн Сабит (ум. 942) и внук Ибрахим ибн Синан (908-946). В отличие от Ибн Корры, его сыну и внуку пришлось принять ислам, а когда было обнаружено, что они продолжают соблюдать сабейские обряды, они подверглись гонениям. Синан был автором написанной в духе старосирийской и староарабской астрономии «Книги об анва`» (Китаб ал-анва`), многократно цитировавшейся в «Хронологии» ал-Бируни [8, с. 264—285] (анва` — метеорологические явления, связанные с восхождениями определенных звезд), Ибрахим был автором «Книги о движениях Солнца» (Китаб фи харакат аш-шамс), «Книги об инструментах [основанных на] тенях» (Китаб фи алат ал-азлал) и «Книги о целях Алмагеста» (Китаб фи аград ал-Маджисти).

Был сабием (обращенным в ислам) и автор «Сабейско-го зиджа» (аз-Зидж ас-Саби`) Мухаммед ибн Джабир ал-Баттани (ок. 850-929), уроженец Харрана, работавший в Багдаде и ар-Ракке, где он руководил астрономической) обсерваторией. Зидж ал-Баттани был издан с латинским переводом К. Наллино [9]. Зидж ал-Баттани содержит много уточнений данных Птолемея.

Астрономией занимались также работавшие в Багдадском халифате философы-энциклопедисты Абу Йусуф Йа`куб ал-Кинди (ум. ок. 873), уроженец Басры, происходивший из арабского племени Кинда и известный как «философ арабов» (ал-файласуф ал-`араб), и Абу Наср Мухаммад ал-Фараби (ок. 870—950), уроженец Фараба при впадении Арыси в Сыр-Дарью в нынешнем южном Казахстане, происходивший из тюркской военной аристократии. Ал-Кинди и ал-Фараби были основоположниками восточного аристотелизма и авторами сочинений по многим наукам. Ал-Кинди был автором астрономической «Книги о величайшем искусстве» (Китаб фи сина`а ал-`узма), «Трактата о конечности тела мира» (Рисала фи танахи джирм ал-`алам), изданного в английском переводе Н. Решером и X. Хачадуряном [10], «Трактата о небесных явлениях» (Рисала фи захират ал-фалак), «Трактата об определении расстояния центра Луны от Земли» (Рисала фи истихрадж бу`д марказ ал-камар мин ал-ард) и др. Ал-Фараби был автором огромного, не дошедшего до нас полностью энциклопедического труда «Второе учение» (ат-Та`лим ас-сани), с которым связано его прозвище «Второй учитель» (ал-Му`аллим ас-сани) (первым учителем называли Аристотеля, «Метафизику» которого часто называли «Первой философией»); сокращенной переработкой этого труда является «Книга исцеления» Ибн Сины. Астрономическая часть этого труда сохранилась под названием «Комментарии к «Альмагесту» (Шарх ал-Маджисти), русский перевод первой половины этого труда издан Дж. ад-Даббахом и А. Кубесовым [11]. Отметим также направленный против астрологии «Трактат о достоверном и недостоверном в приговорах звезд» (Рисала фи ма йасихху ва ма ла йасихху мин ахкам ан-нуджум) [12, с. 277-321].

2. Государства бундов

В 945 г. Багдад был взят буидским эмиром Му`изз ад-Даулой Ахмадом, положившим конец светской власти багдадских халифов. Династия Бундов царствовала в Багдаде до его завоевания Сельджуками в 1055 г. Другие ветви этой династии царствовали в это время в различных областях Ирана — Фарсе, Кирмане, Хамадане, Исфахане и Рее.

Фарс, древняя Персида,— область Ирана, в которой находилась древняя столица Ирана Персеполис (Тахт-и Джемшид), был старинным центром иранской культуры. Здесь находился Гундишапур — центр доисламской науки Ирана, где работал Симпликий (ум. 549) и другие греческие ученые, спасавшиеся от христианских гонений на языческую науку. Астрономическая обсерватория Гунди-шапура работала и после арабского завоевания, в ней проводил наблюдения Ахмад ан-Нихаванди (ум. ок. 840).

В IX в. проводил астрономические наблюдения в Нишапуре один из интереснейших иранских ученых этого времени Абу-л-`Аббас ал-Ираншахри, философ и естествоиспытатель, высказывания которого по самым разнообразным вопросам цитировал во многих своих трудах ал-Бируни. В «Каноне Мас’уда» ал-Бируни пишет, что ал-Ираншахри наблюдал в Нишапуре в 873 г. кольцеобразное солнечное затмение, возможность которого отрицал Птолемей. «Он — один из тех, кто проверяет вычисления тех, кто их делает. Он указывал, что тело Луны находилось посередине тела Солнца, и поэтому свет оставшейся незатмившейся части Солнца окружал тело Луны» [13, ч. 2, с. 29]. Уроженец Сама; канда Сулейман ибн `Исма ас-Самарканди в 883-888 гг. по сообщению ал-Бируни [2, с. 128—129] производил наблюдения Солнца с помощью стенного квадранта диаметром в 8 локтей.

Астрономические наблюдения и исследования производились во всех государствах, в которых правили буидские султаны. В Багдаде при дворе `Адуд ад-Даулы Фана-Хусрау (978—983) и его преемников работал уроженец Бузгана в Хорасане Абу-л-Вафа Мухаммад ал-Бузджани (940—998), автор «Книги Альмагеста» (Китаб ал-Мад-жисти) — обработки «Альмагеста» Птолемея, содержащую ревизию многих его положений, и «Объемлющего зиджа» (аз-Зидж аш-шамил). В 998 г., незадолго до смерти, он наблюдал лунное затмение в Багдаде одновременно с молодым ал-Бируни, наблюдавшим его в Гургандже, что позволило точно опредедить разность долгот этих городов. Одновременно с Абу-л-Вафой в Багдаде работал Абу Сахл Вайджан ал-Кухи, уроженец Кухистана, основавший в 988 г. по поручению султана Шараф ад-Даулы здесь новую обсерваторию. Ал-Бируни сообщает, что в этой обсерватории имелся инструмент, представлявший собой здание, пол которого — сегмент шара диаметром в 25 локтей, в центре которого в потолке здания находился диоптр, через который проходили лучи Солнца, вычерчивавшие на полу изображения суточных параллелей [2, с. 132].

В Ширазе при дворе того же `Адуд ад-Даулы и его преемников работал уроженец Рея `Абд ар-Рахман ас-Суфи (903—998), автор «Книги созвездий неподвижных звезд» (Китаб сувар ал-кавакиб ас-сабита), представлявшей собой каталог неподвижных звезд, имевшихся в «Альмагесте» Птолемея, с уточнениями их положений в результате наблюдений самого ас-Суфи и красочными изображениями всех 48 созвездий Птолемея — эта книга с репродукциями иллюстраций ас-Суфи по двум рукописям была издана с французским переводом X. Шьеллерупом [14] (изображения созвездий были воспроизведены в ИАИ [15, с. 151—158]), — а также «Книги о действиях с астролябией» (Китаб ал-`амал би-л-астурлаб), состоящей из 1780 глав. Труды ас-Суфи знакомы читателям ИАИ [14а]. Одновременно с ас-Суфи в Ширазе работал уроженец Сиджистана Абу Са’ид Ахмад ас-Сиджизи (ок. 950 — ок. 1025). Ас-Сиджизи был конструктором целого ряда новых астролябий, в частности, комбинированных, составленных из северных и южных астролябий — «барабанообразной», \»миртообразной\», \»ракообразной\», \»анемонооб-разной\», \»чашеобразной\», \»нарциссообразной\» и др. аналогичных астролябии, а также \»челнообразной\», \»линейкообразной\», \»крестообразной\» и \»спиралеобразной\» (эти астролябии знакомы читателям ИАИ [16, с. 185-191]. Ас-Сиджизи был автором \»Книги о построении астролябии\» (Китаб фи `амал ал-астурлаб), где описаны эти астролябии, а также \»Книги о строении небесных сфер\» (Китаб таркиб ал-афлак) и \»Книги введения в науку приговоров звезд\» (Китаб мадхал ила `илм ахкам ан-нуджум) и большого числа астрологических трактатов. Ас-Суфи, ас-Сиджизи и ал-Кухи проводили совместные астрономические наблюдения в 989 г.

В Рее (ныне пригород Тегерана) родился и работал выдающийся ученый-энциклопедист Абу Бакр Мухаммад ар-Рази (865-925), знаменитый врач, алхимик и философ, ученик ал-Ираншахри, оказавший большое влияние на ал-Бируни, написавшего \»Список книг ар-Рази\» (Фихрист кутуб ар-Рази), к которому он добавил список всех своих сочинений. Ар-Рази был автором астрономической \»Книги о форме мира\» (Китаб хай`а ал-алам). Здесь же работал уроженец Хорасана, сабий по происхождению, Абу Джа`фар Мухаммад ал-Хазин ал-Хурасани (ум. ок. 965), автор \»Зиджа тимпанов [астролябий?]\» (Зидж ас-сафаих), \»Комментариев к Альмагесту\» (Шарх ал-Маджисти), \»Книги об удивительных наблюдательных инструментах\» (Китаб ал-алат ал-`аджиба ар-расадиййа) и \»Введения в науку о звездах (Мадхал `илм ан-нуджум). Ал-Хазин дал оригинальную трактовку излагавшимся ал-Фаргани идеям о движении планет с помощью массивных эфирных сфер. При буидском султане Фахр ад-Дауле (977-997) в Рее работал Абу Махмуд Хамид ал-Худжанди (ум. ок. 1000), уроженец Ходжента (ныне Ле-нинабад). Ал-Бируни, лично с ним знакомый, говорил о нем, что «Абу Махмуд — исключительное явление своей эпохи в деле изготовления астролябий и других астрономических инструментов» [2, с. 136]. Ал-Худжанди построил огромный секстант, названный) им в честь султана «Фахриевым секстантом». Ал-Бируни посвятил описанию этого секстанта специальный трактат «Сообщение об инструменте, называемом Фахриевым секстантом» (Хикайа ал-ала ал-мусамма ас-суде ал-Фахри), с которым читатели ИАИ знакомы [17]. Ал-Худжанди был также автором нескольких трактатов о построении астролябий и других инструментов, из которых отметим «Книгу о всеохватывающем астрономическом инструменте» (Китаб ал-ала аш-шамила фи-л-фа-лак), «Трактат об универсальном тимпане [для всех] горизонтов» (Рисала ас-сафиха ал-афакиййа ал-джами`а) и «Книгу о действиях с [астролябией] заркала» (Китаб ал-`амал би-з-заркала). Последние два трактата, от которых сохранились только названия, по-видимому, были посвящены построению и применению астролябии заркала, впоследствии получившей значительное распространение в связи с деятельностью испанского астронома аз-Заркали, получившего имя по этой астролябии. С этой астролябией, в отличие от обычной) астролябии, пригодной для всех широт («для всех горизонтов»), читатели ИАИ знакомы [16, с. 193-198]. Слово «заркала» — не арабское, возможно, что название этого инструмента, изображающего небесный свод «как зеркало», происходит от русского слова «зеркало» и попало к ал-Худжанди от какого-нибудь выходца из Руси. Вазиром Фахр ад-Даулы и его сына Маджд ад-Даулы (997-1029) был работавший в Рее и Исфахане крупный математик Абу Бакр Мухаммад ал-Караджи (ум. ок. 1030), уроженец Кереджа, автор «Введения в науку о звездах» (ал-Мадхал фи `илм ан-нуджум). В Рее при Маджд ад-Дауле работали также уроженец Гиляна Кушйар ибн Лабба’н ал-Джили , (ок. 970 — ок. 1030), автор «Универсального зиджа» (аз-Зидж ал-джами`), «Зрелого зиджа» (Зидж балиг), весьма популярного «Введения в искусство приговоров звезд» (ал-Мадхал фи сина`а ах-кам ан-нуджум) и «Познания астролябии». (Ма’рифа аластурлаб) и его ученик, уроженец Иесы (вблизи нынешнего Ашхабада) Абу-л-Хасан `Али ан-Насави (ок. 970 — ок. 1070), автор «Трактата о познании календаря и астролябии» (Рисала фи ма`рифа ат-таквим ва-л-астурлаб) и «Гордого зиджа» (аз-Зидж ал-фахир). Позже ан-Насави работал при дворе султана Махмуда Газпеви в Газне и при дворе сельджукского султана Тогрул-бека в Исфахане.

В Хамадане при буидском султане Шамс ад-Дауле (997—1021), одно время вазиром, и в Исфахане при какуидском султане `Ала’ ад-Дауле работал знаменитый ученый, энциклопедист, крупнейший философ и врач, автор классического «Канона медицины» Абу ‘Али ал-Хусейн Ибн Сина (980—1037), известный в Западной Европе как Авиценна. Ибн Сина родился в Маверанпахре (междуречье Аму-Дарьи и Сыр-Дарьи) около Бухары, учился в Бухаре и вначале работал здесь при дворе самапидского эмира Нуха ибн Мансура (976—997), после завоевания Мавераннахра кочевниками-караханидами — в Гургане при дворе Шамс ал-Ма`али Кабуса (978—1012), в Гур-гандже при дворе хорезмшаха Ма’муна II (1009—1017), а после завоевания Хорезма Махмудом Газневи он жил в государствах Бундов и Какуидов. Мы уже упоминали его энциклопедическую «Книгу исцеления» (Китаб аш-ышфа`), содержащую астрономическую часть: такая же часть имелась в сокращенном варианте этого труда — «Книге знания, посвященной `Ала’ ад-Дауле» (Данишнама-йи `Ала’иййа). Находясь в Гургане, Ибн Сина посвятил дочери Кабуса Заррин Гис трактат об определении долготы этого города, сохранившийся в изложении ал-Бируни [2, с. 202—203]. Ибн Сина не смог воспользоваться тем методом, которым пользовались Абу-л-Вафа и ал-Бируни, и предложил новый метод, состоящий в измерении кульминационной высоты Луны и ее сравнении с ее высотой в Багдаде с помощью вычислений по правилам сферической тригонометрии. В «Книге о способе, предпочитаемом другим способам при конструировании наблюдательного инструмента» (Макала фи-т-тарик ал-лази асараху `.ала саир ат-турук фи иттихаз ал-ала ар-расадиййа), изданной с немецким переводом Э. Видема-ном и Т. В. Йёйнболлом [18], Ибн Сина описал изобретенный им наблюдательный! инструмент, который по его мнению, должен был заменить астролябию; интересно, что в этом инструменте для уточгения измерений впервые применялся принцип нониуса. Отметим также принадлежащие Ибн Сине «Трактат о пользе мнения, заимствованного у древних, о веществе небесных тел и доказательство их расплавленности» (Рисала ал-фаваид фи-р-ра’й ал-мухассал мин ал-акдамин фи джаухар ал-аджрам ас-самавиййа ва байан ал-мазабихим), «Трактат о небесных телах» (Рисала ал-аджсам ас-самавиййа) и направленный против астрологии «Трактат об опровержении приговоров звезд» (Рисала фи ибта ахкам ан-нуджум).

3. Фатимидский Египет

Фатимиды, считавшие, себя потомками дочери пророка Фатимы и ее мужа халифа `Али ибн Абу Талиба, возглавившие первоначально шиитское направление в исламе (ши`а `Али — «партия `Али») захватили первоначально Северо-Западную — Африку в начале X в., а в 969 г.— Египет, где рядом со старой арабской столицей Фустатом они построили новую столицу Каир (ал-Кахира — «Победоносная»). Не подчиняясь багдадским халифам, Фатимиды объявили себя «истинными халифами». При дворе халифов ал-`Азиза (975—996) и ал-Хакима (996—1021) работал Абу-л-Хасан `Али ибн Йунис ас-Садафи (ок. 950—1009), организатор и руководитель Каирской -астрономической обсерватории и автор посвященного халифу ал-Хакиму «Большого ал-Хакимова зид-жа» (аз-Зидж ал-кабир ал-Хакимк). Введение и первые 6 глав этого зиджа были изданы с французским переводом Ж. Ж. Коссеном де Персевалем [19], остальные главы были изданы в переводе Ж. Ж. Седийо Ж. Б. Деламбром [20, с. 125—156]. Зидж Ибн Юниса состоит из 81 главы, он содержит обзор и критику «ал-Ма’мунова зиджа, подвергнутого проверке», «Сабейского зиджа» ал-Баттани и других зиджей его предшественников и результаты наблюдений Ибн Юниса в его обсерватории.

При халифе ал-Хакиме и его преемниках в Каире paботал знаменитый ученый-энциклопедист Абу `Али ал-Хасан ибн ал-Хайсам (965—1039). Уроженец Басры, он был вазиром в родном горо, е, но любовь к науке побудила его оставить эту должности. Его «Книга оптики» (Китаб ал-маназир) была известна в Западной Европе под названием «Сокровище оптики»; благодаря этому труду Ибн ал-Хайсам, известный в Европе под именем Алъхазен, получил прозвание «отец оптики». Его трактаты о зажигательных зеркалах известны читателям ИАИ [21]. Хорошо известны и его математические труды. Ибн ал-Хайсам составил проект регулирования вод Нила с помощью плотины южнее Асуана, в связи с чем был приглашен халифом ал-Хакимом в Каир, однако на месте Ибн ал-Хайсам убедился в невыполнимости этого проекта при технических средствах того времени (подобный проект был осуществлен только в XX в. при содействии СССР), после чего ал-Хаким разгневался на него и подверг домашнему аресту, и для спасения жизни Ибн ал-Хайсам симулировал сумасшествие до самой смерти ал-Хакима. Ибн ал-Хайсам был автором «Книги о форме мира» (Китаб фи хай’ а ал-`алам), изданной в немецком переводе К. Колем [22], где развивается излагавшаяся ал-Фаргани и ал-Хазином идея о массивных эфирных орбитах планет, «Книги о свете светил» (Китаб фи-д-дау’ ал-кавакиб) [23, ч. 1], «Книги о свете Луны» (Макала фи-д-дау’ ал-камар) [23, ч. 8], «Книги о форме затмений» (Китаб фи-с-сувар ал-кусуф) — одного из первых исследований о камере-обскуре, «Речи о разрешении сомнений о сложном движении» (Каул фи халл шукук харака ал-илтифаф), в которой подвергается критике теория движения планет Птолемея, «Книга о сомнениях по поводу Птолемея» (Макала фи-ш-шукук `ала Битлимйус), «Книги о движении Луны» (Китаб фи харака ал-камар), «Книги о сущности следов, видимых на поверхности Луны» (Макала фи маиййа ал-асар аллази йузхиру фи ваджх ал-камар), изданной в немецком переводе К. Шоем [24], «Книги о форме движений каждой из семи планет» (Макала фи хай’а харакат кулл вахид мин ал-кавакиб саб`а), недавно обнаруженной в Куйбышеве [25] и др.

В X-XI вв. в состав государства Фатимидов входила Сицилия, отвоеванная у византийцев в IX в. Аглабидами, владевшими Тунисом и Алжиром. Уроженцами Сицилии были поэт, геометр и астроном Мухаммад ас-Сикилли и астроном ‘Абдаллах ас-Сикилли, автор «Трактата о коническом-инструменте для познания времен крика [муэз-зина]» (Рисала фи-л-мукхула ли ма`рифа авкат ас-сай-ха) — об инструменте для определения времени и, в частности, времени мусульманских молитв. Оба ученых жили в XII в., когда Сицилия была уже во власти норманнов. Следует отметить, что при дворе норманнского короля Сицилии Рожера II (1112—1154), воспитывавшегося арабскими учителями и с детства знавшего арабский язык, работали знаменитый арабский географ Мухаммад ал-Идриси (1100—1165), посвятивший ему свой географический трактат «Отрада истомленного в странствии по горизонтам» (Нузха ал-муштак фи ихтирак ал-афак), известный также под названием «Книга Рожера» (ал-Китаб ал-Руджжари), и другие арабские ученые, поэтому Мухаммад и `Абдаллах ас-Сикилли, места работы которых источники не указывают, могли работать и в Сицилии.

4. Хорезм

Мы уже упоминали уроженца Хорезма ал-Хорезми, работавшего в Багдаде. Астрономические исследования в Хорезме имели давние традиции, исследование раскопок астрономической обсерватории IV в. в хорезмском памятнике VI в. Кой-Крылган-кала известно читателям ИАИ [26]. В X в. астрономические исследования в Хорезме возобновляются, их проводит двоюродный брат последнего хорезмшаха из династии Бану `Ирак (`Иракидов), царствовавшей в столице Хорезма Кяте (ныне г. Бируни Кара-Калпакской АССР) с доисламских времен, Абу Наср Мансур ибн `Ирак (ум. 1036). Астрономическое творчество Ибн `Ирака также знакомо читателям ИАИ [27]. Ибн `Ирак был автором посвященного хорезмшаху «Шахского Альмагеста» (ал-Маджисти аш-шахи) — обработки «Альмагеста» Птолемея, «Книги азимуто» (Китаб ас-сумут), «Математического воспитания» (Тахзиб ат-та`алим), «Книги о шарообразности неба» (Китаб фи куриййа ас-сама’) [28, ч.9], «Трактата об исправлении упущений Абу Джа`фара ал-Хазина в Зидже тимпанов» (Рисала фи тасхих ма вака`а ли Аби Джа`фар ал-Хазин мин ас-сахв фи Зидж ас-сафаих) [28, ч. 3], «Трактата о таблицах минут» (Рисала фи джадвал ад-дакаик) [28, ч. 5] и др.

Учеником Ибн `Ирака был крупнейший астроном мусульманского средневековья, знаменитый ученый-энциклопедист, уроженец Кята, носящего ныне его имя, Абу-р-Райхан Мухаммад ибн Ахмад ал-Бируни (973-1048).

Многим астрономическим трудам ал-Бирунй посвящены специальные статьи в ИАИ: [29] — о «Геодезии» — «Книге определения границ для уточнения расстояний между поселениями» (Китаб тахдид нихайат ал-амакин ли таских масафат ал-масакин); [2], [30] — о «Каноне Мас`уда об астрономии и звездах» (ал-Канун ал-Мас`уди фи-л-хай’а ва-н-нуджум); [13], [31] — об «Индии» — «Книге, содержащей разъяснение принадлежащих индийцам учений, приемлемых разумом или отвергаемых» (Китаб фи тахрир ма ли-л-Хинд мин макала макбула фи-л-`акл ау марзула); [32], [33] — о «Науке о звездах» — «Книге вразумления в начатках науки о звездах» (Китаб ат-тафхим ли аваил сина`а ат-танджим); [34], [35] — о «Гномонике» — «Книге об обособлении всего сказанного по вопросу о тенях» (Китаб фи ифрад ал-ма-кал фи амр ал-азлал); [36], [16, с. 171-178] — об «Астролябиях» — «Книге исчерпания возможных способов конструирования астролябий» (Китаб ал-исти`аб ал-вуджух ал-мумкина фи сан’а ал-астурлаб). Мы упоминали также «Хронологию» — «Памятники, оставшиеся от минувших поколений» (ал-Асар ал-бакиййа мин ал-курун ал-халий-йа) [8] (раздел «Хронологии» о движении Солнца знаком читателям ИАИ [37]).

Ал-Бируни учился и первоначально работал в Кяте, после взятия в 995 г. Кята эмиром Гурганджа и переноса столицы Хорезма в Гургандж ал-Бируни едет в Рей, где работает у ал-Худжанди, затем он работает в Гургане при дворе Шамс ал-Ма`али Кабуса, которому он около 1000 г. посвящает «Хронологию», затем возвращается в Хорезм и работает в Гургандже при дворе хорезмшахов `Али (997—1009) и Ма’муна II. После завоевания в 1017 г. Хорезма Махмудом Газневи он вынужден переехать в столицу Газневидов Газну (ныне Газни в Афганистане), где работает при дворе Махмуда (998—1030) и его сына Мас`уда (1031—1041), которому он посвятил «Канон Мас`уда» и, после разгрома в 1040 г. империи Газневидов сельджуками, при дворе Маудуда (1041—1050), сына Мас`уда, в небольшом княжестве, оставшемся от этой империи. Ал-Бируни участвовал в походах Махмуда Газневи в Индию, где прожил несколько лет и собрал материал для своей «Индии». Из всех перечисленных трудов ал-Бируни раньше всех написаны «Астролябии», упоминающиеся в «Хронологии», «Геодезия» написана в Газне в 1025 г., «Наука о звездах» закончена в 1030 г., «Канон Мас`уда» в 1036 г. При дворе Маудуда написаны известные труды ал-Бируни «Минералогия» и «Фармакогнозия». Крупнейший из астрономических трудов ал-Бируни—«Канон Мас`уда», являющийся подлинной энциклопедией всех вопросов, относящихся к астрономии. План этого сочинения близок к стандартному плану арабских зиджей, но в отличие от них здесь приведены подробные экспериментальные и математические доказательства всех излагаемых положений; ряд положений своих предшественников, например предположение Сабита ибн Корры о связи движения апогея Солнца с прецессией, ал-Бируни опровергает, во многих вопросах приходит к новым выводам. В «Каноне Мас`уда» ал-Бируни остается на птолемеевой точке зрения о неподвижности Земли, считая, что гипотеза о движении Земли математически равноправна с гипотезой о ее неподвижности, но противоречит физическим фактам. В «Астролябиях» он обращает внимание на то, что «челнообразная астролябия», которую показывал ему ас-Сиджизи, основана на предположении о неподвижности небесного и движении Земли; о котором он писал в «Индии»: «Выдающиеся астрономы древности и современности… пытались отрицать вращательное движение Земли. И мы думаем, что мы не на словах, а по сути стали выше этих ученых в решении вопроса о движении Земли в нашей книге «Мифтах`илм ал-хай’а» [32, с. 255]. В трактатах ал-Бируни часто ссылается на свои астрономические наблюдения, как в Кяте и Гургандже, так и в Газне и различных местах Индии.

После пребывания в составе империй Газневидов и Сельджуков Хорезм становится вновь независимым в XII в., а в начале XIII в. он становится центром империи, простирающейся от Индии до Малой Азии. В это время здесь работает Махмуд ал-Чагмини (ум. 1221), уроженец селения Чагмин в Хорезме. Его «Краткое изложение астрономии» (ал-Мулаххас фи-л-хай’а), изданное в немецком переводе Г. Рудловым и А. Хоххеймом
[38], было очень популярно в Средней Азии и Иране. Трактат состоял из введения об элементах и эфире и двух книг—«О небесных сферах» и «О Земле»; в первой из этих книг излагалось, вслед за ал-Фаргани, ал-Хазином и Ибн ал-Хайсамом учение о массивных эфирных орбитах планет. Год смерти ал-Чагмини совпадает с годом завоевания Хорезма монголами, и весьма возможно, что ал-Чагмини был одной из жертв этого завоевания.

При дворе хорезмшаха ‘Ала ад-Дина Мухаммеда (1200-1220) работал Хусам ад-Дин `Али ас-Салар аш-Ша’ми (ум. 1262), уроженец Сирии (Ша`м). Ас- Салар был автором посвященного хорезмшаху «Шахского зид-жа» (Зидж-и шахи), написанного по-персидски. Когда хорезмшах начал поход на Багдад, ас-Салар пытался отговорить его от этого, говоря, что халиф — священная личность, и рассматривал разгром Хорезма ордами Чингиз-хана как божью кару за это святотатство. Видимо, поэтому после победы Чиигиз-хаиа ас-Салар становится астрологом монгольского великого хана, который назначил его главным астрологом внука Чипгиз-хапа Хулагу-хана перед его походом на Персию. Впоследствии, когда Хула-гу-хан задумал поход на Багдад, ас-Салар пытался его отговорить. Ас-Салар был автором трактата о параллельных линиях и сочинения по сферической тригонометрии, цитировавшегося Насир ад-Дином ат-Туси (об отношениях которого с ас-Саларом мы расскажем ниже) в его «Трактате о полном четырехстороннике».

В Хорезме родился также ‘Али-Шах ал-Хорезми ал-Бухари (1226—1300), работавший в Бухаре, автор «Хо-резмшахского зиджа» (Зидж-и и Хорезмшахи), комментариев к «Ильханскому зиджу» Насир ад-Дина ат-Туси и трактата «Деревья и плоды» (Ашджар ва асмар), содержащего изложение основ астрономии и астрологии.

5. Империи Газневидов и Сельджуков

Мы уже упоминали империю Газневидов со столицей в Газне, султана Махмуда, завоевавшего почти весь Иран и значительную часть Средней Азии и Индию, его сына Мас\’уда, правившего империей, созданной отцом, в течение десяти лет и не выдержавшего натиска кочевников-сельджуков,. и его внука Маудуда, царствовавшего в небольшом княжестве, оставшемся от. империи деда. При всех трех этих султанах работал ал-Бируни, написавший в Газне «Геодезию», «Гномонику», «Индию», «Науку о звездах» и «Канон Мас`уда», при Махмуде и Маc`уде работал также упоминавшийся нами ан-Насави, позже работавший в империи Сельджуков.

Войска султана Мас`уда были разбиты Сельджуками, предводительствуемыми Тогрул-беком (ум. 1063), в 1040 г. под Данданаканом, в 60 км от Мерва. После этой победы Тогрул-бек. был провозглашен сначала эмиром Хорасана, а после взятия в 1055 г. Багдада — султаном. Наивысшего расцвета империя сельджуков достигает при племяннике Тогрул-бека Алп-Арслане (1063-1072) и сыне последнего Джалал ад-Дине Малик-Шахе (1072-1092). В это время власть сельджукских султанов распространяется на огромную территорию от Китая до Средиземного моря, от Кавказа до Йемена. Столицей империи при Алп-Арслане был Мерв, Малик-шах перенос столицу и Исфахан. Вазиром при Тогрул-боко был \’Амид ал-Мулк Абу Наср Мансур ибн Мухаммад ал-Кундури (1025-1064). Ему был посвящен анонимный трактат «Собрание правил науки астрономии» (Джами` каванин ‘или ал-хай’а), содержащий изложение необходимой для астрономии сферической тригонометрии. Трактат был написан в Исфахане, где автор занимался астрономическими наблюдениями, но «его отстранили от службы при высокой резиденции», и если `Амид ал-Мулк, которому посвящен трактат, «позволит закончить наблюдения, то эта книга будет одной главой полного «Канона `Амид ал-Мулки», который мы хотим сочинить в дни этого правления» [39, с. 453]. Единственным астрономом, который в это время работал в Исфахане и мог бы быть автором подобного труда, который, как видно из последних слов его автора, должен быть сравнимым с «Каноном Мас`уда» ал-Бируни, был ан-Насави. Вазиром при Алп-Арслане и Малик-шахе был Низам ал-Мулк (1017—1092). Низам ал-Мулк стремился укрепить централизованное феодальное государство и упорядочить экономику империи, он понимал значение культуры и просвещения для хозяйства и могущества государства, покровительствовал ученым и открывал учебные заведения. По образцу бухарских медресе, которые, в свою очередь, возникли в подражание буддистским монастырям, распространенным в Средней Азии до арабского завоевания, Низам ал-Мулк организовал в ряде городов империи сельджуков медресе, наиболее известной из которых была «Низамийя» в Багдаде; вскоре медресе распространились по всему мусульманскому миру, и, познакомившись с ними в Испании, европейцы стали создавать по их образцу университеты. Наиболее крупным ученым, приглашенным Низам ал-Мул-ком в столицу сельджуков, был `Омар Хайям.

`Омар Хаййам (1048—1131), уроженец Нишапура, учился в Балхе, и в молодости ему пришлось много странствовать. В предисловии к своему алгебраическому трактату, указав, что он всегда горячо стремился исследовать все виды алгебраических уравнений, Хайям пишет: «Но я был лишен возможности систематически заняться этим делом и даже не мог сосредоточиться на размышлении о нем из-за мешавших мне превратностей судьбы. Мы были свидетелями гибели ученых, от которых осталась малочисленная, но многострадальная кучка людей. Суровости судьбы в эти времена препятствуют им всецело отдаться совершенствованию и углублению своей науки. Большая часть из тех, кто в настоящее время имеют вид ученых, одевают истину ложью, не выходя в науке за пределы подделки и притворяясь знающими. Тот запас знаний, которыми они обладают, они используют лишь для низменных плотских целей. И если они встречают человека, отличающегося тем, что он ищет истину и любит правду, старается отвергнуть ложь и лицемерие и отказаться от хвастовства и обмана, они делают его предметом своего презрения и насмешек» [40, с. 69—70]. Времена, о которых питает здесь Хайям,— первые десятилетия сельджукского нашествия. Хайям получил возможность написать свой алгебраический трактат благодаря покровительству судьи Абу Тахира,— по-видимому, главного судьи Самарканда, где был написан этот трактат.

Хайям был приглашен ко двору Малик-шаха в 1074 г. Историк Ибн ал-Асир (1160—1232) в своей «Совершенной книге истории» (Китаб камил мин ат-та’рих) в разделе, посвященном событиям в 1074 г., пишет: «В этом году Низам ал-Мулк и султан Малик-шах собрали самых лучших астрономов… Для султана Малик-шаха была построена обсерватория, в ее создании участвовали лучшие астрономы `Омар и ибн Ибрахим ад-Хайями, Абу-л-Музаффар ал-Нефнаари, Маймун ибн Наджиб ал-Васити и другие. На создание обсерватории пошло очень много средств» [41, с. 67—68].

Основной задачей, стоявшей перед Хайямом и его сотрудниками, была реформа персидского солнечного календаря. В виду того, что мусульманский год, равный 12 лунным месяцам, примерно на 10 суток короче солнечного года, он был неудобен для земледельческих народов, и жители Ирана и Средней Азии пользовались старинным солнечным календарем, применявшимся до арабского завоевания. В этом календаре, освященном зороастрийским культом Солнца, днем Нового года — Наурузом считался день весеннего равноденствия, когда начинался первый месяц фарвардин. Месяцы этого календаря соответствовали прохождению Солнцем различных знаков зодиака, все они содержали по 30 дней, а к одному из месяцев прибавлялась «дополнительная пятерка». В своей «Книге о Новом годе» (Науруз-нама) Хайям дал обзор всех реформ этого календаря начиная с реформы при персидском царе Ардашире Папакане. Упомянув реформу в Систане при эмире Хала-ре ибн Ахмаде (963—1003), после которой не было високосных лет и Науруз отошел от дня весеннего равноденствия, Хайям пишет: «С тех пор до нашего времени стало шестнадцать дней разницы. Счастливый султан, опора веры, Малик-Шах,— да освятит Аллах его душу,— узнав об этом, приказал установить старый високос и возвратить год на свое место. Для этого он призвал ученых того времени из Хорасана. Они соорудили все необходимое для наблюдения — возвели стены, установили армиллярные сферы и тому подобное и перенесли Науруз в фарвардин. Но время не дало возможности султану закончить это дело, и високос остался незаконченным» [40, с. 193] (перевод по персидскому тексту: [40, с. CXXVII). Реформированный Хайямом календарь получил по именам Малик-шаха название «эра малики» и «эра джалали». Хайяму часто «приписывают открытие календаря с 33-летним циклом, в котором високосными являются 4, 8, 12, 16, 20, 24, 28 и 33 годы, но, как видно из слов Хайяма, он не считал свою реформу законченной и, по-видимому, не успел выработать систему чередования високосных лет (в указанном календаре с 33-летним циклом ошибка в один день накапливается за 5000 лет, в то время как в нашем григорианском календаре такая ошибка накапливается за 3300 лет). В Исфахане Хайям составил также астрономические таблицы «Маликшахов зидж» (Зидж Маликшахи), из которых сохранились только таблицы эклиптических координат 100 наиболее ярких звезд [40, с. 225—235] (см. также [15, с. 159—173]). Обсерватория в Исфахане существовала до смерти Малик-шаха и Низам ал-Мулка в 1092 г.

Преемники Малик-шаха снова перевели столицу империи сельджуков в Мерв. Здесь при дворе последнего «великого сельджука» султана Санджара (1118—1157) работал Хайям и его ученики Музаффар ал-Исфизари (сын сотрудника Хайяма по исфаханской обсерватории) и `Абд ар-Рахман ал-Хазини. Ал-Хазини, византийскому греку по происхождению, принадлежит знаменитый трактат по статике «Книга весов мудрости» (Китаб мизан ал-хикма), астрономический раздел которой известен читателям ИАИ [42], и «Санджаров зидж» (Зидж Санджари), посвященный султану Санджару.

Прозаик Рашид ад-Дин ал-Ватват, автор «Волшебных садов» (Хакаик ас-сихр), работавший при дворе преемников Малик-шаха, написал также трактат «О построении астролябии» (Фи `амал ал-астурлаб) и «Трактат о науке широт» (Рисала фи `илм ал-`уруд).

Мухаммад ал-Хараки (ум. 1139) из туркменского племени хараков, родившийся близ Мерва и работавший в Мерве при дворе султана Санджара в «Пределе познания о разделении небесных сфер» (Мунтахи ал-идрак фи такасим ал-афлак) и во «Введении в науку астрономии» (Табсира фи `илм ал-хай’а) развивал излагавшиеся ал-Фаргани, ал-Хазином и Ибн ал-Хайсамом идеи о массивных эфирных орбитах планет.

6. Сельджукский Ирак

В Багдаде во время правления Сельджуков работал Абу Бакр Ахмад ал-Хатиб ал-Багдади (1002—1071), автор 14-томной «Истории Багдада», написавший также «Трактат о науке звезд» (Рисала фи`илм ан-нуджум).

При дворе халифа ал-Мустанджида (1160—1170), во время правления Сельджуков, работал Абу-л-Баракат Хибаталлах ал-Балади ал-Багдади (ок. 1095—1175), .известный как Аухад аз-заман («Уникум своего времени»), из Балада близ Мосуяа. Помимо его известного философского труда «Важное в философии» (ал-Му`табар фи-л-хикма), где ускорение падения тел объясняется с помощью «движущей силы», идею которой, вслед за Иоанном Филопоном (известным в странах ислама как Йахйа ан-Нахви — «Иоанн Грамматик») развивал в своей «Книге исцеления» Ибн Сина, ал-Балади ал-Багдади был также-автором астрономического «Трактата о причине видимости звезд ночью и их исчезновения днем» (Рисала фи сабаб зухур ал-кавакиб лайлан ва хафа’ иха нахаран).

В Багдаде в XII в. работал также ас-Самав’ал ал-Магриби (ум. 1175), сын еврейского поэта Иегуды бен Аббаса из Феса (первоначальное имя ас-Самав’ала было Самуил); после обращения ас-Самав’ала в ислам он написал трактат «Принуждение евреев к молчанию» (Ифхам ал-йахуд) против своих бывших единоверцев. Его «Блестящая книга о науке арифметики» (ал-Бахир фи ‘илм ал-хисаб) весьма важна в истории алгебры. Для истории же астрономии весьма полезна его «Книга обнаружения недостатков и ошибок астрономов в большинстве их действий и предсказаний» (Китаб фи кашф `авар ал-мунаджжимин ва галатихим фи аксар ал-а`мал ва-л-ахкам).

В Багдаде работал Шараф ад-Дин ал-Музаффар ат-Туси (ум. ок. 1210), уроженец Туса. Шараф ад-Дин ат-Туси был автором «Алгебры и алмукабалы», в которой он открыл метод приближенного решения алгебраических уравнений высших степеней, известный в Европе как «метод Виета», а также «Трактата о познании плоской астролябии и действий с ней» (Китаб фи ма`рифа ал-астурлаб ал-мусаттах ва-л-`амал бихи) и «Трактата о линейной астролябии» (Рисала фи-л-астурлаб ал-хатти). Последний трактат, в котором’ описывается изобретенная ат-Туси «линейная астролябия», известная также под названием «палка ат-Туси», знаком читателям ИАИ [16, с. 198—202]. Учеником Шараф ад-Дина ат-Туси был Камал ад-Дин Муса ибн Йунио (1156—1246), родившийся и работавший в Мосуле, бывший учителем Насир ад-Дина ат-Туси, о котором мы расскажем ниже. «Трактат о построении палки Шараф ад-Дипа ат-Туси» (Рисала фи `амал `аса аш-Шараф ат-Туси) Камал ад-Дина ибн Юниса был посвящен «линейной астролябии» его учителя. Другой ученик Шараф ад-Дина ат-Туси Асир ад-Дин ал-Муфаддал ал-Абхари (ум. 1263) из Абхара в Джибале работал в Мосуле и Ирбиле (Ирак) и был автором «Краткого зиджа, [составленного] по наблюдениям `Ал\’ [ад-Дина]» (аз-Зидж ал-мулаххас `ала ар-расад ал- `Ала’и).

7. Испания

В Испании, завоеванной арабами в начале VIII в., в 756 г. был основан халифат во главе с изгнанными в 750 г. из Багдада Омейядскими халифами. В столице этого халифата Кордове при дворе халифов ал-Хакама II (961-976) и Хишама II (976-1013) работал Маслама ал-Маджрити (ум. 1008), уроженец Мадрида, признанный глава математиков ал-Андалуса, как арабы называли Испанию. Ал-Маджрити был автором обработки зиджа ал-Хорезми (текст этого зкджа, которым мы располагаем [3],—текст этой обработки), а также автором трактата «Главы нелишние для того, кто занимается конструированием астролябии» (Абваб ла йастагни ман йаруму `амал ал-астурлаб `анха) и «Примечаний к книге Птолемея о проектировании поверхности сферы на плоскость» (Та`лик `ала китаб Битлимйус фи тастих басит ал-кура) — примечаний к «Планисферию» Птолемея.

При дворе князей Мухаммада I (1023—1042) и `Аббада ал-Мутадида (1042—1069) одного из княжеств, на которые распался Кордовский халифат, в Севилье, работал судьей и вазиром Мухаммед ибн Му`аз ал-Джаййани (989 — ок. 1050), уроженец Хаэна (по-арабски Джаййан). Ал-Джайяни был автором «Зиджа ал-Джайяни», сохранившегося в латинском переводе под названием Tabulae Jahen, и первого трактата, специально посвященного сферической тригонометрии — «Книги о неизвестных дугах сферы» (Китаб маджхулат киси ал-кура), недавно изданной с испанским переводом М. Виллуэндас [43] (до сих пор такими трактатами считались «Трактат о полном четырехстороннике» Насир ад-Дина ат-Туси, цитируемый им трактат ас-Салара и «Собрание правил науки астрономии» исфаханского анонима) , Ал-Джайяни часто приписывают сохранившийся в средневековом еврейском переводе трактат о полном солнечном затмении 1079 г., но М. Виллуэндас [43, с. XXIII] считает его написанным сыном ал-Джайяни.

В Толедо и в Севилье при дворе князя Мухаммада II ал-Му`тамида (1069—1091), работал уроженец Кордовы Ибрахим ан-Наккаш аз-Заркали ал-Куртуби (1029— 1087). Первоначально аз-Заркали был гравером (ан-нак-каш) и изготовлял по заказам астрономов астрономические инструменты, главным образом астролябии, тимпаны и пауки которых требовали большого гравировального искусства, а затем сам стал крупным астрономом. Аз-Заркали был автором «Толедского зиджа» (аз-Зидж ат-Тулайтула), сохранившегося в средневековых латинских переводах. Однако главным образом он известен благодаря изготовленной им астролябии «аз-заркала», изобретенной, как мы говорили выше, ал-Худжанди (аз-Заркали часто считали ее изобретателем — см., например, [16, с. 193]). Аз-Заркали описал эту астролябию в посвященной Мухаммеду Му`тамиду «Книге действий с тимпаном зиджей» (Китаб ал-`амал би-с-сафиха аз-зиджиййа); название «тимпан зиджей» объясняется тем, что с помощью этого инструмента можно решать многие задачи, обычно решаемые с помощью таблиц, приведенных в зиджах. Астролябия «аз-заркала» получила в Европе большую популярность под названием saphaea Arzachelis, слово saphaea — искажение слова сафиха — «тимпан», a Arzachel — латинская транскрипция имени аз-Заркали. Тем не менее эта астролябия была независимо изобретена уроженцем Фризии Р. Геммой Фризиусом (1508—1555) л описана им под названием- «католической астролябии» (katholikos — «вселенский, универсальный»).

В Севилье, Тунисе и Египте работал Абу-с-Салт Умаййа ал-Андалуси (1068—1134), уроженец Дении, известный также как историк,. поэт и музыкант. Он был автором «Трактата о действиях с астролябией» (Рисала фи-л-`амал би-л-астурлаб) и «Построения универсального тимпана, па котором установлены все семь планет» (`Амал сафиха джами`а такуму биха джами` ал-кавакиб саб`а). Джабир ибн Афлах (XII в.) из Севильи, известный европейцам как Гебер, был автором «Астрономии Ибн Афлаха» (Хай`а Ибн Афлах) и «Усовершенствования Алмагеста» (Ислах ал-Маджисти).

Вопросы движения планет рассматривались несколькими испано-арабскими философами. Мухаммад ибн Баджжа (ум. 1138), известным в Европе как Авемпаце, уроженец Сарагосы, работавшгя в Севилье и Фесе (Марокко), был автором комментариев к Аристотелю, в которых рассматривались вопросы движения и выдвигалась идея «движущей силы», впоследствии приведшая в Европе к понятию «импетуса», от которого произошли понятия «живой силы» и импульса современной механики. Он написал также астрономический трактат, цитируемый Маймонидом (1135—1204) в его «Путеводителе заблудших», причем, по словам Маймонида, в этом трактате утверждается, что «существование эпициклов невозможно» [44, с. 325], и теория Птолемея критикуется с позиций Аристотеля. Ученик Ибн Баджжи Мухаммад ибн Туфайл (ок. 1100—1185), известный в Европе как Абубацер, также был автором астрономического трактата, цитируемого ал-Битруджи; в этом трактате гипотезы Птолемея заменяются новыми гипотезами. Знаменитый ученик Ибн Туфайла Мухаммад ибн Рушд (1126—1198), известный в Европе как Аверроэс и Комментатор (Аристотеля), был автором астрономического трактата «О движениях небесных сфер» (Фи харакат ал-фалак), сохранившегося в латинском переводе. Другой ученик Ибн Туфайла Hyp ад-Дин ал-Битруджи ал-Ишбили (ум. в 1185), известный в Европе как Альпетрагий, уроженец Педроче севернее Кордовы (откуда его прозвище ал-Битруджи; ал-Ишбили означает «из Севильи») был автором «Книги об астрономии» (Китаб фи-л-хай’а), недавно опубликованной в английском переводе с арабским текстом и текстом средневекового еврейского перевода Б. Р. Голдстейном [45]. В рукописи стамбульской библиотеки Топкапу Сарайы этот труд носит название «Бросающая в дрожь книга об астрономии» (Китаб ал-мурта`иш фи-л-хай’а). Книга ал-Битруджи также посвящена теории движения планет и критике теории Птолемея с позиций «Физики» Аристотеля: ал-Битруджи считает, что «движущая сила» передается небесным сферам от высшей сферы и ослабевает по мере передачи этой силы от сфер, близких к верхней, к сферам, близким к Земле, которая неподвижна. Рассуждения Ибн Баджжи и ал-Битруджи о «движущей силе» во многом носят следы влияния учений Иоанна Филопона и Ибн Сины, в связи с чем отметим, что Ибн Туфайл был автором философского романа «Хайй ибн Йакзан», названного по имени героя и написанного под влиянием одноименного сочинения Ибн Сины. Комментарии Ибн Рушда к Аристотелю развивали идеи философских трудов Ибн Сины, а сочинение Ибн Рушда «Опровержение опровержения» (Тахафут ат-тахафут) было направлено против «Опровержения философов» (Тахафут ал-фаласифа) мистика Мухаммеда ал-Газали (1058—1111), работавшего в империи Сельджуков, в защиту философии Аристотеля и Ибн Сины.

http://www.pereplet.ru/gorm/ahist/arabastr.htm

Posted in Исследования, Общие сведения, Энциклопедия | Отмечено: , , , , , | Leave a Comment »

Омар Хайям. Ч.1

Posted by nimatullahi на 22 июля, 2003

ОМАР ХАЙЯМ

(Философ-поэт-математик)

Исследования старых востоковедов об Омаре Хайяме, гениальном представителе иранско-арабской

идеологической культуры XI-XII вв. н. э., нередко начинаются таким рассказом, заимствованным, как полагается, из иранских «источников». Хайям родился в небольшой деревушке возле Нишапура (в Хорасане) и, хотя отец его был простым ремесленником, шившим палатки [откуда и имя Хайям, т. е. делающий палатки], все же около 1042 года Омар поступает в Хорасанское медресэ. Здесь он сближается, гласит далее рассказ, с двумя товарищами, которые сделались впоследствии тоже знаменитыми людьми своего времени. Это были Абу-Али Хасан — впоследствии знаменитый везир у Сельджуков, получивший почетное прозвище Незам оль-Мольк (регулятор державы) и Хасан Саббах-основатель загадочного религиозно-политического ордена асасинов, легендарно прославившегося в истории Ближнего Востока, а через крестоносцев — даже и у нас, в Европе. Все трое были большими друзьями и однажды, по предложению Омара, заключили между собою такую клятву: тот из трех товарищей, которому судьба будет особенно благоприятствовать в жизни, обязан всячески помогать остальным двум. [Nicolas в предисловии к своему труду о Хайяме, откуда заимствован этот рассказ, не без основания замечает, что Хорасанский медресэ (в Нишапуре) был своего рода Итоном тогдашнего Ирана, готовившим крупных деятелей для государственной машины Сельджуков.]

Все трое друзей были талантливыми юношами, хотя и совершенно различными по характеру и склонностям. Хайям, по натуре скромный и мягкий, был больше расположен к созерцанию, философским спекуляциям и научным изысканиям. Он был ужа в медресэ философом, поэтом и математиком. По окончании школы он продолжал свой жизненный путь в том же направлении, будучи совершенно чужд честолюбия и других «светских добродетелей». Оба его школьные товарища, наоборот, изучали больше социально-политические науки и, будучи по натуре карьеристами, стремились к большой государственной работе, причем Абу-Али сделал головокружительную карьеру: получив по окончании школы должность при дворе Альп Арслана, [Второго сельджукского султана Ирана, см. ниже.] Абу-Али вскоре сделался личным секретарем шаха, а затем и везиром, или канцлером, получив при этом, как сказано, титул «регулятора державы» (Незам оль-Мольк). Придворные историки того времени выкадили немало фимиама как мудрости Альп Арслана, сумевшего найти столь опытного государственного мужа, каким был Незам оль-Мольк, так и самому «регулятору державы». Умело даже была пущена версия, что иранское государство никогда так не процветало, как в царствование Альп Арслана, под руководством столь отменного администратора, как Незам оль-Мольк. И вот, продолжает наш источник, когда Абу-Али Хасан «был вознесен судьбой на вершину славы и могущества», пришли к нему оба его бывшие школьные товарища, чтобы напомнить о клятве, которая была дана в медресэ. «Чего же вы хотите?», — спросил везир. «Предоставь в мое распоряжение, — ответил Хайям, налог, поступающий в казну с моей родной деревни. Я дервиш и не честолюбив. Если ты исполнишь мою просьбу, то я смогу под родной кровлей, вдали от превратностей шумного света, мирно заниматься поэзией, которая восхищает мою душу, и предаваться созерцанию творца, к чему склонен мой ум».

Министр охотно удовлетворил просьбу своего старого друга.

Наоборот, Хасан Саббах просил дать ему службу при дворе. Министр удовлетворил и эту просьбу, хотя впоследствии сам пострадал от этого. Саббах был чрезвычайно завистливым человеком. Он сразу же задумал опередить своего благодетеля и начал против него интригу. Добившись доверия у шаха, Хасан Саббах стал внушать последнему необходимость проверки государственного бюджета, находящегося исключительно в руках Незам оль-Молька. Царь послушался совета и, позвав везира, потребовал у него отчета в финансах. У Незама, видимо, были основания опасаться результатов отчета, и он просил шесть месяцев сроку, чтобы серьезно подготовиться в столь важному и сложному вопросу. Между тем Хасан заявил шаху, что этот отчет он, Хасан, может приготовить в две недели, если только в его распоряжение будут предоставлены все необходимые материалы и персонал, и если он получит доступ в государственные архивы. Альп Арслан не замедлил принять предложение Хасана, и работа по составлению отчетности закипела. Однако «регулятор державы» выработал коварный план, чтобы погубить на этом деле своего соперника. Незам оль-Мольк поручил одному из своих фаворитов, на верность и преданность которого он вполне рассчитывал, войти в доверие к секретарю Хасана. При помощи достаточного количества денег и в соответствии с мудрой арабской пословицей, гласящей, что деньги — мазь, наперснику Незама удалось «подружиться» с секретарем Хасана. Накануне того дня, в который было назначено слушание отчета, Незамовский наперсник выкрал часть таблиц и листов из дэфтэра [дэфтар по-персидски значит тетрадь. В старом Иране существовал обычай представлять бюджет в виде отдельных листов, заключенных между двумя дощечками, образовывавшими как бы переплет, причем листки и дощечки скреплялись шнуром, так что весь бюджет действительно имел форму тетради.] Хасана, а остальные перепутал так, что необходима была изрядная работа, чтобы снова привести весь этог отчет в надлежащий порядок. В назначенный день собрался весь двор, и Хасан торжественно положил к ногам царя фихрист (список провинций), которые должен был назвать по порядку шах. О каждой провинции в дэфтэре имелся специальный лист, который и должен был быть зачитан Хасаном. Но, благодаря коварному подвоху Незама, вышел, разумеется, большой конфуз: Хасан провалился и был с позором изгнан из дворца. Летописи рассказывают при этом, что сам Незам оль-Мольк присутствовал при отчете где-то в уголке, и, когда провал Хасана обнаружился перед шахом, он, выступив вперед с гордым видом победителя, воскликнул: «Вы видите, государь, что значит выполнить такую ответственную и серьезную работу в столь краткий срок, да еще поручить ее этому неспособному человеку».

Однако Хасан Саббах был, по всей видимости, сильный и талантливый человек. После своего провала при дворе Альп Арсланаон поехал в Сирию, где познакомился с учением измаилитов. Хасан решил перенести это учение в Иран, приспособив его отчасти к воззрениям суфизма, столь распространенной в Иране формы мистицизма. Вернувшись на родину, Хасан стал объединять под идеологическим флагом нового религиозного учения недовольные Сельджукским правительством элементы. Дело Саббаха пошло успешно, особенно после того, как Альп Арслан умер. Его преемник и сын Мелик-шах под конец царствования отстранил Незама и выбрал себе другого советника. Отставка Незама, по мнению историков, ускорила его смерть, а вместе с ней, будто бы, и распад Сельджукской державы. Вскоре Незама нашли в его палатке, находящейся в стане шаха, убитым. Один из людей Хасана подкрался к опальному вельможе, лишенному полагающейся по прежнему штату охраны, и зарезал его в отместку за причиненный когда-то Хасану позор.

Между тем, Хасан Саббах не терял времени. Наводнив страну ужасом и убийствами, как пишут летописцы Ирана, т. е. как мы сказали бы теперь, широко развив террористическую деятельность своих организаций, Хасан Саббах еще больше укрепился. Число его сторонников настолько возросло, что широко распространилась молва о его непобедимости. К этому времени умер Мелик-шах,и Хасая Саббах все больше и больше укреплялся, пользуясь междоусобными войнами Сельджуков из-за наследства. Наконец, султан Санджар решил спасти страну «от разрушений и убийств Хасановской шайки воров и разбойников». С этой целью он собрал большую армию и сам повел ее к горе Аламут, где были сосредоточены главные силы противника. Но, проснувшись утром в день решительного наступления, Санджар нашел у своего изголовья кинжал, которым была приколота к земле записка следующего содержания: «О Санджар! Знай: если бы я не уважал твоих дней, то рука, которая воткнула этот кинжал в землю, могла бы вонзить его в твое сердце». Султан, говорят, так был поражен и напуган могуществом измаилитов, что немедленно приказал трубить отступление…

Такова была судьба друзей Хайяма.

Сам же он жил в родной деревушке, возле Нишапура, вдали от треволнений бурной политической жизни, занимаясь математикой и астрономией и Изучая философию. Тихими хорасанскими вечерами любил он сидеть на террасе своего дома в кругу друзей-единомышленников, обсуждать философские вопросы или просто болтать за кувшином вина. В темносинем небе спокойно сияла высокая иранская луна, голестан благоухал ароматами своих цветов, пел соловей, которого, правда, чаще заменяли певцы, музыканты и танцоры — эти обязательные участники всякой пирушки на Востоке. И среди этого земвого рая, когда круговая чаша успевала, по выражению Хафеза, «разгорячить водошвы ног», рождались замечательные четверостишия (робайят) Хайяма.

При этом, как гласит предание, о каждым четверостишием было связано какое-нибудь событие, нередко явно фантастическое. Вот, например, как обычно изображают появление двух богохульных стихотворений поэта. В один из описанных выше вечеров резкий порыв ветра задул свечу и опрокинул кувшин с вином, неосторожно поставленный на край террасы. Вино погибло. Рассердившийся философ не замедлил пустить ядовитую стрелу по адресу всемогущего:

Кувшин с вином душистым мне ты разбил, господь!
Дверь радости и счастья мне ты закрыл, господь!
Ты по земле, о боже, разлил мое вино…
Карай меня! Но пьяным не ты ли был, господь!

Перевод Л. Н.

Произнеся это богохульство, Хайям увидел в зеркале, что его лицо почернело, как уголь. То было наказание небес. Но поэт, тут же составил следующее, не более лестное по отношению к богу, четверостишие:

Но кто же из живущих не мог грешить — скажи?
А если был безгрешный, как мог он жить — скажи?
Я сделал зло, за это ты злом же мне воздал,
И разницу меж нами кто б мог открыть — скажи?
Перевод Л. Н.

Таков комплекс легенд и анекдотов, составляющих ядро наиболее распространенной биографии Хайяма. Получается, как видим, трогательная, не лишенная драматизма идиллия, по которой можно скомпановать недурной фильм в восточном стиле, но которую, разумеется, всерьез брать не решаются даже современные буржуазные востоковеды. Историческая действительность подтверждает лишь реальность имен, выступающих в этой мнимой биографии и действующих, примерно, в течение столетия (с половины XI до половины XII века).

Раскрытием социально-исторической физиономии этих имен и следует теперь заняться, чтобы наметить тот общественный фон, на котором выявилось творчество Хайяма.

II
В свете исторического исследования злой иронией звучат наивные строки С. Есенина об Иране как «голубой родине Фердоуси». Только беспомощный созерцатель с мировоззрением европейского империалиста мог за внешней экзотикой проглядеть подлинные «основы» иранской действительности, печально складывающейся с незапамятных времен.

Могущество Сасанидского Ирана, длившееся четыре века, было основательно подточено классовыми противоречиями между духовными и светскими феодалами, с одной стороны, и доведенными чрезмерной эксплоатацией до крайности иранскими крестьянами, с другой.

Войскам ислама ничего не стоило решительно разбить персов при Кадисии (637 г. н. э.), а затем захватить и остальные части Персии вместе с знаменитой Сасанидской столицей Истахар (Персеполь). Гордиев узел беспрерывной борьбы персидских феодалов был на время разрублен войсками арабов, и разоренная вконец страна начала постепенно оправляться. Арабы в значительной степени облегчили налоговое бремя крестьянства, основного производящего класса Ирана, и создали в стране относительный порядок.

Больше того, арабы в целях своей торговой экспансии чрезвычайно способствовали развитию городской жизни Ирана. Самый тип персидского города отныне изменился. Домусульманские города Ирана (то же относится и к Туркестану) состояли из цитадели и собственно города, или шахристана, т. е. «места, где находится власть». Торговая площадь — этот фокус городской жизни — находилась при этом не внутри городских стен, но вне их, возле ворот. При арабах центр тяжести городской жизни постепенно перешел из шахристана к базару, к предместьям, где жил торгово-промышленный класс.

Однако в отношении организации государственных учреждений арабы оказались в полной зависимости от покоренных ими культурных народов, и особенно государственная машина Сасанидской Персии представлялась арабам идеалом благоустроенной державы: считалось, что введение учреждений персидского типа только укрепляет ислам. [В. Бартольд, «Культура мусульманства», П. 1918, 22.] При Аббасидах дело дошло до того, что отдельные представители иранской аристократии стали играть первую роль в политике халифата. В IX веке халиф Аль-Ма\’мун назначил наместником ненадежных восточных провинций (Хорасана) знатного иранца Тахира. Этот последний понял свое назначение совершенно определенным образом: он и его наследники попросту завладели Хорасаном на вассальных по отношению к халифу началах. Причем один из Тахиридов решительно проводит реформы в пользу ограждения крестьянства от непосильных поборов, устанавливает законы об орошении и вообще выступает на защиту крестьян. «Их (т. е. крестьян. — А.Б.) руками бог нас кормит, их устами нас приветствует и обижать их запрещает»,-мотивирует этот правитель свои мероприятия.[А. Крымский, «История Персии и ее литературы», М. 1909, 43.] В принципе такая политика вполне понятна, так как иранское земледелие требует интенсивного труда. Разведение трудоемких культур сопряжено здесь с системой искусственного орошения, вследствие чего только более или менее незакабаленный труд может принести должный эффект. Иначе — полный развал сельского хозяйства и всеобщее обнищание, что так часто и имело место на протяжении истории Ирана. Но, как известно из истории, ни одному феодалу никогда и нигде не удавалось провести реформы в пользу крестьян. Из всех провинций Ирана бежал тяглый люд на восток, где организовались полуразбойничьи шайки в стиле казацких шаек русского Ермака для борьбы с седжестанскими [Седжестан, прилегая к Хорасану о юго-востока, входил в состав владений Тахиридов] сектантами и язычниками. Один такой иранский Ермак, известный под прозвищем Саффара (Медника), оказался умнее своего будущего русского прототипа. Он не только боролся против неверных, но к концу IX века сверг и самих Тахиридов. И хотя после этого войска халифа и разбили Саффара, все же независимость Ирана при Саффаридах увеличилась. Если Тахириды ежегодно выплачивали халифу около 40 миллионов дирхемов, то Саффариды, повидимому, уже никакой дани не платили.

Впрочем, и эта якобы мужицкая династия держалась недолго. Иранские цари Маверан-н-ахра или Трансоксании [Оксус-Аму-Дарья; Трансоксания, следовательно, — нынешний Туркестан], известные под именем Саманидов, отняли: у «медников» Хорасан и Седжестан.

Простираясь от Бухары до Персидского залива и от Иранского Ирака до Индии, владения Саманидов составили, можно сказать, новый Иран, фактически независимый от халифата. Именно при Сама- нидах вновь начинается «возрождение наук и искусств» в Иране, на этот раз, правда, в арабской, мусульманской облицовке.

Эпоху Саманидов (X век) принято считать золотым веком персидской литературы. Придворный поэт Рудеки считается корифеем поэтов этого времени, и его по справедливости можно назвать «Адамом поэтов» классического периода литературы Ирана. Особенно известна его ода старости, в которой он, вспоминая свою бурную молодость, перечисляет все основные объекты, на разные лады воспеваемые впоследствии всеми персидскими поэтами.

Он (Рудеки — А. Б.) покупал и расточал без счету деньги на всех тюрчанок с грудью, подобной гранату, какие только были в городе.

Много прекрасных девушек томилось по нем,
В ночи тайком приходили навестить его.
Сверкающее вино, прекрасный взгляд, красивое лицо,
Если они и были дороги, мне всегда казались дешевыми .
[Е. Бертельс, «Очерк истории персидской литературы», Ленинград 1928, 29.]

Из множества других поэтов Х века отметим здесь еще только Дакики, свободомыслящего предшественника Фердоуси и Хайяма. С первым из этих поэтов его сближает то обстоятельство, что Дакики еще до него взялся за задачу поэтической обработки история Ирана, которую, как известно, дал в законченном виде Фердоуси. С Хайямом Дакики сближает свободомыслие. Он пишет про себя:
Из всех приятных и отвратных вещей мира
Дакики выбрал себе четыре:
Уста рубиновые, стон арфы,
Кровоцветное вино и веру зороастрийскую.
При господстве ислама это означало, разумеется, большое вольнодумство. Но Саманиды были веротерпимой династией. Они опирались на торгово-промышленные классы страны, среди которых было много иноверцев. По отзывам современников, торговля и промышленность процветали при этой династии. Центром культурной жизни Саманидсвого Ирана были Бухара и Самарканд. В Бухаре была организована великолепная библиотека, в которой «имелось особое отделение для естественной истории и для греческой философии, — наук, осужденных правоверием» [Крымский, цит. соч., 53.] В больших городах была очень многочисленная техническая интеллигенция: чиновники, правоведы, строители, ученые, философы, поэты, не говоря уже об улемах, т. е. ученых богословах. Централизованная власть Саманидов облегчала в известной мере и положение крестьянства, этой подлинной «основы государства».

Однако, объединение Ирана, столь необходимое для его экономического преуспеяния, не удалось и Саманидам. Уже через два-три десятилетия со времени образования Саманидской державы от нее отделились страны южнокаспийского побережья. Наличие этих независимых княжеств приводило к частым войнам, но корень зла был не в них.

Саманиды укрепляли свое политическое могущество по образцу багдадских халифов созданием преторианских частей из тюркских рабов. Но это было обоюдоострое оружие, которое не замедлило привести к тем же политическим результатам, к каким уже привело оно и халифат. Выслужившиеся преторианцы (они все были обращаемы в ислам) получали все большее и большее влияние, расшатывая тем самым власть Саманидских шахов. При случае тюрки непрочь были поставить вопрос и ребром, терроризируя шаха средоточием в своих руках преданной военной силы. Так возникло на территории современного Афганистана тюркское княжество, получившее название Газневидского (от центрального гор. Газни).

Один из Газневидских султанов (знаменитый Махмуд Газневидский — современник Фердоуси) к концу Х века положил конец Саманидокой державе, создав своими завоеваниями обширное государство, в состав которого входил весь восточный Иран, Туркестан, Афганистан и Северная Индия. Частые войны Махмуда не могли не истощить несчастные страны, и могуществу Газневидов был положен конец новыми ордами тюрок-сельджуков, пришедших с низовьев Оксуса (Аму-Дарьи).

Во второй половине XI века знакомый уже нам Альп Арслан сделался могущественным султаном всего Ирана, а его преемник Мелик-шах был уже властелином почти всей мусульманской Азии. Господство этих двух султанов снова упорядочило политику и снова создало некоторые предпосылки для культурного развития. Вот здесь-то и выступает знаменитый в истории Ирана Незам оль-Мольк, не без основания утверждавший; «Закрою я свой калямдан [пенал с чернильницей] и венец султана погибнет». «Регулятор державы» стремился поднять в интересах торговли и промышленности экономическое благосостояние страны. В своей «Сиасет-Намэ» («Книга политики») он пишет: «Самодержец должен быть прежде всего хорошим хозяином своего государства и заботиться о его благоустройстве: о прорытии каналов и подземных арыков, о постройке мостов, о благосостоянии деревень и поддержании земледелия, о возведении укреплений и основании новых городов, об украшении городов высокими красивыми зданиями, об устройстве рабатов [бесплатные постоялые дворы] на больших дорогах и т. п.». Именно в это время были созданы высшие школы в Нишапуре, Багдаде и других местах.

Но наряду с этим шла быстрая феодализация Ирана. Помимо того, что двенадцать провинций Ирана управлялись полунезависимыми друг от друга Сельджукскими князьками, была введена в систему раздача вотчин служилым людям вместо денежного жалованья. «Каждый член царственного рода, каждый князь и военачальник-дружинник получали в надел город или поместье, в котором он, этот помещик-феодал, неограниченно распоряжался и наследственно пользовался всеми феодальными правами; крестьяне были ему подсудны; они отбывали ему барщину. За это иктадар [вотчинник-феодал] обязан был поставлять в случае войны на службу султану определенное количество ратных людей, причем снаряжение их и прокормление во время войны он брал на свой счет; кроме того, иктадар вносил ежегодно в султанскую казну определенную сумму податных денег». [Крымский, цит. соч., 135] Иктадары к тому же сами любили поторговать и охотно жили в городах. Положение крестьянства, естественно, было чрезвычайно тяжелым: оно было закрепощено и обременено непосильным тяглом. Разрешение этой последней задачи — примирение интересов города с интересами деревни — было уже делом выше ума «регулятора державы», На решении этой задачи он и потерпел поражение.

Сопоставляя вое сказанное, нетрудно понягъ теперь и роль Хасана Саббаха о его измаилитским орденом, получившим в истории название ордена или секты асасинов [некоторые исследователи считают, что название это произошло от персидского хашшяшин, т. е. те, кто наркотизируется хашишем. Будто бы федавии — приверженцы этого ордена — употребляли хашиш в качестве экзальтирующе-гипиотизирующего средства]. Судя по тому, что среди сторонников Хасана было немало мелких дворян и дехкан, а также и по тому, что асасины организовали свои «гнезда» на неприступных местах, вдали от городов, в земледельческих районах, надо полагать, что они имели за собой, главным образом, недовольные массы деревни. Это подтверждается еще и теми соображениями, что асасины больше всего прославились как убийцы горожан и знатных вельмож, князей и султанов. Сама идеология секты асасинов была чрезвычайно терпимой и нарочито приспособленной, по мнению Гольдцигера, для синкретизма с народными верованиями крестьян. Сельджукское государство к концу XII века распалось…

А Хайям? А Хайям был одним из ярких представителей тогдашней (следуя современной терминологии) технической интеллигенции и прямого отношения ни к Незам оль-Мольку, ни к Саббаху, возможно, не имел. Это был гениальный и многогранный ученый, свободомыслящий и поэт, на которого, разумеется, неустойчивость социальных отношений не могла не наложить своего отпечатка. Будучи материалистом по своему мировоззрению, он в то же время отчаянный скептик в теории познания и гедоник в этике, как это мы и увидим из разбора его философии.

III
Идеологическую культуру мусульманского Ирана, его науку, искусство и, в частности, литературу, нельзя рассматривать вне зависимости от культуры арабской. Больше того, в истории естествознания, например, всех иранских натуралистов и математиков Х-XIV вв. причисляют просто к ученым арабам, так как и по языку, и по характеру и объему научных проблем все они составляют некоторое, можно сказать, органическое единство.

В значительной мере это относится и и литературе. Именно со времени арабского завоевания начинается эпоха так называемой новоперсидской литературы, которая больше всего и известна в Европе. Образовался новопероидский язык с большим обилием арабских слов; был введен арабский алфавит. Но едва ли не самым важным приобретением персидской литературы было заимствование у арабов системы метрики в поэзии. Последняя была вполне разработана арабами еще до ислама. Иранцы преобразовали и приспособили арабскую метрику, причем оказалось, что «новая одежда идет персидскому языку как нельзя лучше. Написанный арабским размером персидский стих льется так гладко и плавно, так ласкает слух, что даже трудно признать в этом размере чуждое, привнесенное извне заимствование» [Е. Бертельс, цит. соч., 24] К этому следует прибавить, что и сама арабская литература (и поэзия) под влиянием иранцев изменяется, она также вступает в новую эру своего развития. «С Аббасидов (около 750-1050) приходится говорить скорее о литературе и особенно науке (см. ниже. — А. Б.) арабоязычной, чем арабской», — замечает по этому поводу А. Крымский [А. Крымский «Арабская литература в очерках и образцах», Литогр. изд. М., 1911, 40]. И действительно, заимствуя из поэзии арабов не только метрику, но и самые поэтические формы (особенно касида и газель [Касида — подобие оды. Отличительным признаком ее считают наличие не менее 12 монорифмических двустиший. Газель может содержать и меньше 12 двустиший.]), иранцы в то же время так усовершенствовали и изощрили эти формы, что Хафез, персидский поэт XIV века, до сих пор и в Европе считается непревзойденным в отношении оригинальности построения поэтических форм.

Но особенно характерной формой персидской поэзии, совершенно неизвестной арабам, является своеобразный жанр четверостиший, или робаи. Робаи получился из старых персидских народных песенных метров. Первая, вторая и четвертая строка робаи рифмуются, третья строка часто без рифмы. Основное философско-поэтическое произведение О. Хайяма известно под названием Робайят (мн. число от робаи), состоит из более или менее значительного (в зависимости от издания) собрания подобных четверостиший.

Арабская наука и философия зарождаются при Аббасидах, во второй половине IX века. Халифы Аль-Мансур, Харун ар-Рашид, этот «друг» Карла Великого, и Аль-Ма\’мун обычно считаются первыми и, пожалуй, самыми щедрыми покровителями ученых и философов, причем первой ступенью арабской науки была переводческая деятельность с греческого, сирийского и индусского языков. Сектанты-христиане, буквально наводнявшие северную Аравию (особенно Сирию) и западный Иран, сыграли при этом большую роль. Это они сохранили у себя обломки античной культуры, разрушенной на ее родине христианской ортодоксией. Именно христианские фанатики под руководством архиепископа Феофила [а не халифа Омара, как повествует европейско-христианская традиция] уничтожили еще в IV веке знаменитую Александрийскую библиотеку, так тщательно собранную Птоломеем Филадельфом и насчитывавшую около 400 000 свитков. Буквально вся мудрость античного мира была сосредоточена в этой замечательной сокровищнице, от которой ко времени арабов почти ничего не осталось.

Как бы то ни было, знаменитая плеяда арабских переводчиков: Хунайн ибн-Исхак, Сабит ибн-Курра, Коста ибн-Лука и в особенности Ибн аль-Мокаффа, перевели к Х веку почти всех греческих классиков в области математики и астрономии. «Элементы» Эвклида, «Великий свод» Птоломея, «Конические сечения» Аполлония Пергейского, сочинения Архимеда, Герона Александрийского, Диофанта, Теодосия и т. д., — все эти замечательные творения греческого гения были тщательно переведены на арабский язык и снабжены пространными комментариями. За комментариями последовала самостоятельная научная работа арабов, и уже в IX веке Мохаммед ибн-Муса аль-Хорезми (иранец) пишет трактат «Альджебр вальмукабала», т. е. «Восстановление и противоположение», знаменующий собой интереснейшее явление в истории науки. Не представляя ничего оригинального, — он давал по существу механические правила для решения линейных и квадратных уравнений, — трактат этот тем не менее удачно комбинировал греческий и индусский методы решения уравнений и пользовался большим успехом в средневековой Европе. При этом по-латыни название его обычно писали в сокращенном (и исковерканном) виде algebra, откуда и пошло европейское название науки об уравнениях. Еще раньше (VIII век), повидимому, в Багдаде, были обработаны астрономические таблицы индусов, известные под именем Сиддханты (по-арабски Синдхинд). Астрономические таблицы неоднократно впоследствии составлялись и самими арабами, причем были открыты новые тригонометрические функции (tg, ctg).

Следует также вспомнить «арабские цифры», которыми пользуется сейчас весь цивилизованный мир. Собственно, цифры эти и, особенно, сам принцип системы письменного счисления, основанный на знакеположении и употреблении нуля, были заимствованы арабами у индусов. Но именно арабы передали эту нумерацию Европе, установив в основном знаки для первых девяти значащих цифр и нуля [Здесь нужно иметь в виду западных арабов (Кордовскйй халифат). У восточных арабов начертание цифр несколько иное, хотя принцип исчисления тот же.] Вообще нужно заметить, что именно математические науки, и в том числе астрономия, особенно обстоятельно изучались арабами. Интересы торгового капитала, который создавал арабскую культуру, настоя тельно требовали этого. Развитие коммерческих операций, вопросы, связанные с распределением наследства, отдаленные путешествия, организуемые предприимчивыми купцами, большие сооружения, наконец, государственный фиск — все это вызывало необходимость развития математических наук, в первую очередь. Совершенно аналогичную картину в этом отношении видим мы у далеких предшественников арабов — древних греков VI-IV вв., а равно и у преемников арабов в истории культуры — торговых классов Европы XIV-XVI вв. И там и здесь ядром научных исследований была математика.

Были, разумеется, и другие мотивы, побуждавшие арабских ученых заниматься научными изысканиями в этой области. Развитие астрономии, например, в значительной мере было связано с астрологией, с составлением гороскопов, т. е. замысловатых предсказалий судьбы человека по таинственным письменам звезд. Судьба-то при этом шла, разумеется, не по звездам, но зато сами звезды (точней планеты) довольно точно совершали свой путь по астрономическим таблицам, которые постепанно все улучшались.

Относительно малую продуктивность развернули арабские ученые в области самого естествознания. Правда, кое-какие — и даже довольно обширные — познания были и в этой области. Далекие путешествия Мас’уди (X век), Аль-Бируни (иранец, XI век), Казвини (иранец, XIII век), Ибн-Батуты (XIV век) и других доставляли большой материал по, ботанике, зоологии, географии. Арабы очень интересовались наличием естественных производительных сил посе щаемых ими стран. Однако необузданное стремление к баснословным измышлениям, невероятные суеверия, почти детская доверчивость к источникам в значительной мере обесценивают их работы в этой области. По замечанию 3. Гюнтера [S. Gunter, «Geschichte der Nuturwissenschaft» I Reclams Bibl.] арабы превосходят в этом отношении даже Плиния Старшего. [Последний, например, утверждал, что магнит, облитый кровью козла, размагничивается].

Несколько особняком стоит арабская медицина. Арабские враче занимали в жизни пародов Ближнего Востока очень почетное месте. Заслуживающий доверия источник говорит об экзаменах на эвавие врача, введенных в Багдаде в Х веке. Правда, и здесь арабы начали с заимствований у греков. Важнейшие произведения Гиппократа (V век до н. э.) и Галена (II век. н. э.), этих двух крупнейших врачей античного мира, были переведены на арабский язык упомянутым уже нами христианином-несторианцем Хунайн ибн-Исхаком (IX век) и его школой. Но арабские врачи затмили греков. Причем и среди арабских врачей особенно славились иранцы. Дело в том, что еще при Сасанидах в Персии (в городе Гондишапуре) была открыта медицинская академия, где греческое врачебное искусство изучалось весьма, тщательно. Неудивительно поэтому, если уже в конце IX века выступает знаменитейший в истории медицины арабский (точнее мусульманский) клиницист Абу-Бекр Мохаммед ибн-Завария ар Рази из Рея (Иран). Помимо своего фундаментального труда «Медицинский магазин», Ар-Рази написал несколько монографий о разных болезнях: об оспе и кори, о каменной болезни и т. д. Причем, вое работы свои он писал на основании богатого опыта, полученного, главным образом, в Багдадской больнице.

Однако всех затмил гениальный энциклопедист, тоже иранец по происхождению, Ибн-Сина, [его полное имя произносится так: Абу-Али аль-Хосейн ибн-Абдоллах ибн-Сина] известный в Европе под исковерканным именем Авиценна (X-XI вв.). Он был одновременно и врач и государственный деятель, философ и поэт. Удивительно меткими штрихами изображает эту сложную личность Дармстетер [Д. Дармстетер, «Происхождение персидской поэзии», М. 1924, 61.]: «Всюду его принимали по-царски, осыпали милостями, назначали везиром. Но был он и изгоняем народными возмущениями; государи бросали его в темницы. Он бывал изгнанником и беглецом; но всегда был поглощен деламя, удовольствиями и наукой: делам был посвящен день, наслаждение и наука делили иежду собой ночь… Политический деятель, врач, философ и прожигатель жизви, Авиценна был также поэтом».

Одно время Авиценну считали даже учителем Омара Хайяма. Во всяком случае, поcледний, вероятно, был знаком с книгами Ибн-Сины. В своем фундаментальном «Каноне врачебного искусства» Авиценна излагает всю теоретическую а практическую медицину в строго систематическом порядке. Вот как характеризует этот «Канон» известный историк медицины, проф. Зудгоф: «Весь труд представляется глубоко оригинальным, блестяще выполненным и равных себе в истории медицины не имеет. Произведенное им на Западе и Востоке впечатление было огромно; такого значения не имела ни одна книга, и еще в XVII веке на Западе она пользовалась широкой известностью. Что касается Востока, то там она сохранила значение и в настоящее время» [Мейер-Штейнег и К. Зудгоф, «История медицины», Гиз, 1925, 156.]. Про Авиценну до сих пор на Востоке ходят различные легенды.

Что же внес Хайям в арабскую науку? Хайям был математиком и астрономом, поэтому следует показать, в чем заключаются заслуги нашего мыслителя именно в этих, как сказано, важнейших областях арабской науки. Мы уже видели, что арабам было хорошо известно решение квадратных уравнений. Отдельные случаи решения уравнений третьей степени (проблема высшей алгебры) также были известны арабам. Но никто еще ни до арабов, ни в среде самих арабских ученых не поставил к XII веку вопроса о построении полной теории решения уравнений вообще и кубических в особенности. Знаменитый «Трактат по алгебре» Хайяма и ставит себе именно эту цель. Вот полное заглавие этого интересного памятника математической науки: «Трактат превосходного ученого Гияс-эд-Дин Абуль-Фатх Омар бен-Ибрахим аль-Хайями из Нишапура (да благословит господь его драгоценную душу!) о решениях проблем алгебры». [Трактат Хайяма издан Вепке с параллельным переводом по-французски (L’algebre d’Omar Alkhayyami publiee et traduite par Woepke, Paris, 1851]

Трактат состоит из пяти частей: 1) Введение, содержащее предисловие и определение основных понятий алгебры; 2) решение уравнений двух первых степеней; 3) построение кубических уравнений с дробными членами, содержащими в знаменателе неизвестное; 4) дополнительные замечания. Здесь не место, конечно, разбирать все эти части, но я должен все же заметить, что характерной чертой математического метода Хайяма (как и вообще арабских математиков) является принцип — сводить решение алгебраического уравнения к геометрической конструкции. Можно сказать поэтому, что трактая Хайяма относится к той дисциплине, которая в Европе получила впоследствии название «приложения алгебры к геометрии», или «геометрической алгебры». Причем Хайям, как и большинство восточно-арабских ученых того времени, совершенно не употребляет символических обозначений. Так, например, уравнение x3+ bx = a он записывает так: «Куб и совокупность сторон равны числу». При геометрическом способе решения это отсутствие символики не так обременительно. Само решение кубических уравнений Хайям выполняет при помощи свойств конических сечений (гиперболы и параболы, главным образом).

В предисловии и своему трактату Хайям, указав на своих предшественников в области алгебры и определив цель своей задачи, жалуется далее на трудности научной работы в условиях политических порядков Сельджукской монархии. Он пишет: «Я всегда настойчиво стремился с точностью изучить все роды [уравнений. — А.Б.], а также различить среди отдельных случаев каждого рода возможные [уравнения] от невозможных, основываясь при этом на доказательствах, потому что я знал, как настоятельна потребность в этих теоремах при решении трудных проблем. Однако я не мог подобающим образом ни приложить моих стараний к работе подобного рода, ни посвятить ей длительного размышления, так как мне сильно мешали невзгоды общественной жизни. Мы были свидетелями гибели людей науки, число которых сведено сейчас к незначительной кучке, — настолько же малой, насколько велики ее бедствия, — на которую суровая судьба возложила большую обязанность посвятить себя в эти тяжелые времена усовершенствованию науки и научным исследованиям. Но большинство тех, которые в настоящее время имеют вид ученых, переодевают истину в ложь, не выходят из границ обмана и бахвальства, заставляя служить знания, которыми они обладают, корыстным и недобрым целям. А если встречается человек, достойный по своим изысканиям истины и любви к справедливости, который стремится отбросить суетность и ложь, оставить хвастовство и обман, — то он делается предметом насмешки и ненависти. Господь да будет нам убежищем, и к нему мы взываем».

Место это ясно показывает, в каких условиях находилась наука во времена ее процветания в Иране. Отрывок этот прекрасно вскрывает социальную почву, на которой находилась вся многочисленная прослойка технической интеллигенции в Сельджукской монархии.

Ниже мы увидим, что философский пессимизм нашего мыслителя был обусловлен именно этими невзгодами общественной жизни.

Не менее известен Хайям и в области астрономии. Выше уже было сказано, что наука эта процветала у арабов наряду с математикой и медициной. Дело в том, что вопросы измерения более или менее длительных промежутков времени (проблема календаря) решаются, как известно, этой наукой. Между тем, проблема календаря стояла особенно остро в культурных исламистских государствах. Помимо непосредственной, так сказать производственной, нужды в календаре, интерес к последнему поднялся в связи с установлением ислама, строго предписывающего соблюдать посты и тому подобные обряды. Мы видим это по тому, что уже в конце IX века арабский учений Адь-Батани (Альбатений) превзошел точность Птоломея, этого корифея античной астрономии, в определении длины тропического года [тропический год есть период времени от одного весеннего равноденствия до другого]. Аль-Батани нашел ее в 365 дней 5 час. 46 мин. 24 сек. [современные измерения дают 365 дя. 5 час. 48 мин. 46 сек.]. Однако основная проблема календаря заключается в том, чтобы эту сложную величину, 365,2422 дней, выразить в целых числах дней, т. е. перевести на гражданский (календарный) год. Как показывает простой расчет, идеальное, в пределах совремейной точности наблюдений, соответствие было бы тогда, когда мы в течение 5000 лет внесли бы в наш календарь 1211 високосных годов, т. е. годов до 366 дней. Однако практически это чрезвычайно неудобно. Обычно принимают поэтому, что тропический год равен 365,25 дня (365 дн. 6 час.), и считают каждый четвертый год високосным (юлианский, или старый стиль). Это дает ошибку на 11 мин. 14 сек. Накопление этой ошибки довольно заметно: в 1200 лет — 10 дней. [т. е. через 1200 лет юлианский год отстанет от истинного тропического на 10 дней; к нашему времени он отстает уже с лишком на 13 дней] Ввиду этого в конце XVI века была произведена реформа календаря, по которой вековые годы (т. е. годы с двумя нулями: 1500, 1700 и т. д.), у которых число столетий не делится на четыре, перестали считать високосными. Ошибка этого так называемого григорианского календаря (новый стиль) всего в 26 сек., т. е. гораздо меньше, чем в юлианском календаре.

Над григорианским календарем работал весь цвет европейской науки конца XVI века. «Дело общее всем, — гласила по этому поводу папская булла, — должно быть выполнено по совету всех» [R. Wolf, «Geschichte der Astronomie», Munchen 1877, 106] И что же? Омар Хайям, приглашенный Мелик-шахом для аналогичной реформы календаря, дал гораздо более изящное и точнее решение задачи; чем высокоавторитетная комиссия папы Григория ХШ. Не вдаваясь в подробности этого вопроса, заметим лишь, что Хайям предложил в течение каждого тридцатитрехлетнего периода вставлять восемь високосных годов, т. е. считать високосные годы семь раз через четыре года и один раз через пять. Это дает такие результаты: григорианский год длиннее тропического на, 0,0003 дн. = 26 сек., Хайямовский год длиннее тропического на 0,00022 дн. = 19 сек., т. е. на 7 секунд точнее. Впрочем, реформа Хайяма — Мелик-шаха так и не привилась.

IV
Что касается арабской философии, то ее открывает многограннейший арабский ученый и врач Аль-Кинди ,( IХ век), известный, между прочим, своей оценкой Корана. «В нем (Коране. — А.Б.),- писал Аль-Кинди, — нет порядка, стиля, изящества или тонкости композиции. С начала до конца он полон противоречий, одна сентенция уничтожает другую, а целое — младенчески слабо. И еще говорят, что духи и люди вместе не могут произвести ничего подобного». Греческая наука во воем ее объеме — вот что было святыней для Аль-Кинди. В этом отношении он был во многом похож на тех европейских гуманистов эпохи Возрождения, которые несколько столетий спустя также начнут с критики религиозных книг христианства.

Аль-Кинди был всеобъемлющим мыслителем, как и большинство арабских ученых. Однако многочисленность его научных сочинений доказывает, по словам Дитерици, что открывшиеся арабам россыпи греческого знания так их опьянили, что они с жадностью черпали оттуда, совершенио не взирая на ценность усвоенного, не отличая драгоценных камней от простой гальки. [F. Dieterici, «Die Philosophie der Araber im X Jahrundert», Leipzig 1876, 155] Занимаясь физикой и политикой, медициной и математикой, психологией и астрономией, Аль-Кинди был в то же время и ревностным астрологом. Он составил, например, гороскоп на продолжительность халифата. Всю вселенную он делил на две части: ту, что над кругом луны, и другую — подлунный мир. Только последний был юдолью непостоянства и преходящих вещей; мир же надлунный был, по его мнению, миром бесстрастия и неизменности. Непосредственные философские работы Аль-Кинди сводятся к многочисленным обработкам Аристотеля, особенно его сочинений по логике. Но характерно, что, владея в совершенстве логикой Аристотеля, Аль-Кинди все же считал математику основой всякого научного исследования, математическими принципами обосновывал он и самое философию. Если вспомнить аналогичную роль математического метода в европейской философии XV-XVII вв. (Декарт, Спиноза, Лейбниц), то нам лишний раз станет понятна социальная природа арабской философии.

Вторым (по времени), еще более выдающимся и знаменитым философом арабов считается Абу-Наср Мохаммед ибн-Мохаммед ибн-Тархан (ум. 950), известный обычно под именем Аль-Фараби. Философские работы Аль-Фараби также посвящены изучению Аристотеля. Самостоятельным мыслителем его, как и Аль-Кинди, назвать еще нельзя. Чтобы познакомиться с кругом вопросов, которые затрагивает в своих философских работах Аль-Фараби, приведу перечень вопросов, разбираемых им в основном философском трактате (опубликованном Шмольдерсом): 1) о сектах философов; 2) о плане Аристотеля в каждой его книге; 3) из чего должно исходить изучение философии; 4) цель, к которой ведет изучение философии; 5) метод, который должен избрать философ; 6) различные способы выражения у Аристотеля; 7) почему Аристотель употребляет темные выражения в своих книгах; 8) каким должен быть знаток Аристотелевской философии; 9) что необходимо человеку, который посвятил себя изучению Аристотелевской философии.

За Аль-Фараби следуют знаменитые басрийские энциклопедисты, известные в истории философии под именем «чистых братьев». Они тоже не создали собственной философии, а лишь поставили своей целью привести в систему накопленные человечеством знания. Цель их была чисто просветительная: сделав научное знание общедоступным, способствовать тем самым облагораживанию человечества. «Чистые братья» также в основном исходили из Аристотеля, этого гениальнейшего систематика научных знаний. Но они придавали, подобно Аль-Кинди и, очевидно, под влиянием неопифагорейских идей, огромное значение числу. Числа, по их мнению, являлись априорными данными, «лесами» для построения всего мироздания. Кроме числа, они вводили еще понятие о мировой душе, как силе, упорядочивающей, организующей видимый мир.

Не имея возможности в этой статье подробно осветить интереснейшее в истории арабской философии явление, какое представляют собой басрийские братья, укажем лишь, из каких общих принципов исходили они при построении своей всеобъемлющей энциклопедии, состоящей из 51 книги. Учение «чистых братьев» охватывает все теории (принципы) и все науки; ни одною из них нельзя, по их миению, пренебрегать. И это потому, что истина проистекает из одного первоисточника, она свидетельствует об едином и единственном мире и об единой и единственной душе, несмотря на все пестрое многообразие вещественных оболочек тел. Ввиду этого знание должно почерпаться из четырех родов книг:

1. Философских или пропедевтических (математических) и логических.
2. Книг откровения: Тора, Евангелие, Псалтирь, Коран и другие пророческие книги.
3. Книг естественно-исторических, трактующих о форме творения, о соединении сфер, о знаках зодиака, о движении светил и их влиянии на все, что происходит, об элементах и превращениях одного в другое, наконец о различных продуктах природы: минералах, растениях, животных и человеке. Все эти явления суть только формы и символы для таинственного и адекватного знания, которое доступно человеку лишь с внешней стороны.
4. Книг теологических, которые написаны лишь для чистых и совершенных людей. Книги эти трактуют о подлинной сущности душ и их видах, о том, как они (души) движут и направляют тела. Одни души глубоко погрязли в телах, другие пробудились от этого телесного оцепенения и стремятся возвратиться к богу.

Все это говорит за то, что воззрения арабских энциклопедистов были близки к неоплатонизму, который проникал собою все теософские ереси ислама. Из этих ересей особенно следует отметить ересь знакомых уже нам измаилитов, одним из ответвлений которой была секта асасинов Хасана Саббаха. Некоторые утверждают, что «чистые братья» находились в тайных сношениях с измаилитами. Как бы то ни было, в странах правоверного ислама те и другие, т. е. измаилиты и басрийцы, могли вести лишь подпольную пропаганду своих идей, которая, правда, находила там благоприятную почву.

Это общее подполье, в котором часто работали вместе теософы и настоящие «свободомыслящие», т. е. атеисты и материалисты, и (дает повод для смешения в одну кучу таких мыслителей и поэтов, как мистик Абу-Саид к прожигатель жизни Авиценна, теософы из Басры и Хайям. Между тем это смешение совершенно искажает историческую действительность арабской философии. При этой подтасовке выходит, что последняя совершенно не имела материалистической струи. Между тем уже Авиценна был ярким прототипом француза Ламетри. Истинное мировоззрение этого арабского «князя врачей» было, безусловно, материалистическим. Он, правда, тоже писал комментарии на Аристотеля в исламистско-схоластическом духе, — но, живя в век ханжей и святош, делал это для отвода глаз. Авиценна сам говорил: «С двумя — тремя глупцами, которые по глупости считают себя за самых умных в мире, ты притворись ослом — ведь всякого, кто не осел, эти ослы сочтут неверным» [Dieterici, цит. соч., 62.]. Атеизм и богохульство Авиценны вощди в поговорку и слишком известны, чтобы их можно было отрицать.

Омар Хайям — самый яркий представитель материалистической струи в арабской, или, может быть, лучше — арабо-иранской философии, виолне самостоятельный мыслитель, отразивший в себе все противоречия мусульманского Востока XI-XII вв.

Основная и исходная черта мировоззрения Хайяма — его четко выраженный и многократно подчеркиваемый материализм. Признание объективной реальности природы, существующей вне нас и до нас, неззаисимо от нашего «я», признание, составляющее исходное положение материализма, мы находим у Хайяма в таких стихах:

Я в этот мир пришел, богаче стал ли он?
Уйду, — великий ли потерпит он урон?
О если б кто-нибудь мне объяснил, зачем я,
Из праха вызванный, — вновь стать им обречен.
Перевел О. Румер

Против этого возражают иногда, что Хайям был суфием-мистиком и это, следовательно, приведенное четверостишие надо понимать в теософском, или лучше в пантеистическом смысле. Это значит, что для Хайяма мир был по существу самим «богом, что для него положение deus sive natura (бог или природа) имело гораздо более глубокое значение, чем для Спинозы, и что, следовательно, этот робаи означает лишь вечность божества.

Конечно, если придерживатьсл принципа — выдавать желаемое за действительность и не считаться ни с какой логикой, то можно как угодно понимать любые слова любимого мыслителя. Но в данном случае — в вопросе о суфизме Хайяма — ларчик открывается слишком просто. Суфии долгое время были единственяыми хранителями и носителями культурных сокровищ старого Ирана. Только благодаря им дошли до нас некоторые слишком одиозные в глазах исламистской церкви памятники литературы. Ордена культурных суфиев в известной мере играли роль средневековых христианских монастырей Западной Европы. В искусстве письма, имевшем до введения книгопечатания большое значение для размножения книжной продукции, а тем самым и сохранения литературных памятников, просвещенные суфии не имели себе равных на Востоке. Естественно, что зти мусульманские теософы всему культурному наследию старались придать надлежащий вид, не останавливаясь и перед явными подтасовками. Но и помимо последнего средства, суфиям не привыкать было к аллегорическим толкованиям. Они до полной неузнаваемости изменяли, например, Коран, придавая его часто слишком конкретным высказываниям особый, переносный или духовный смысл. [Достаточно привести по этому поводу отрывок из стихотворения знаменитого суфийского поэта Джелаль-эд-Дина Руми (ХШ век): «Знай, — пишет он, — слова Корана просты, но по ту сторону внешнего они скрывают внутренний тайный смысл; рядом с этим тайным смыслом есть еще третий, приводящий в замешательство тончайший разум; четвертого значения еще не познал никто, кроме бога, несравненного и всеутоляющего; так можно итти дальше, до семи значений, одно за другим». И. Голдцигер, «Лекции об исламе», 1912, 224.]

Впоследствии, когда европейцы стали изучать литературу Ирана, суфии немало потрудились, чтобы ввести в заблуждение доверчивых и наивных Herren Gelehrte. Ярким примером может служить в этом отношении французский ученый Николя [Nicolas, «les quatrains de Kheyam», Paris 1867]. Работая над Хайямом с суфием-переводчиком, этот востоковед совершенно закрыл собственные глаза на вещи и на все смотрел через очки мировоззрения своего учителя. Впрочем, теософия и сама по себе очень свойственна буржуазному мировоззрению, и можно смело сказать, что западные ученые и суфии имели нередко много точек соприкосновения, так сказать, de profundis. Но нужно помнить, что суфизм не атеистичен. Отрицая официальную религию, суфии, однако, были пантеистами чистейшей воды и возводили понятие бога в еще более высокую степень, чем религиозные ортодоксы. Совершенно иное видим мы у Хайяма.

Одна из ярких черт мировоззрения Хайяма — его атеизм. Не простая антирелигиозность, направленная против исламистской ортодоксии, против Корана и мулл, а именно атеизм как полное отрицание всякого божества. Если у Спинозы можно еще найти известные элементы мистицизма, или, лучше, пантеизма, выраженные в его amor intellectualis, то никакой подобной «любви» к богу-природе у Хайяма нет совершенно. Его пессимизм не оставляет камня на камне от той удивительной гармонии в явлениях природы, которая поражала Спинозу и особенно Ньютона, заставляя последнего смотреть на мир, как на огромный механизм, премудро управляемый божественным машинистом.

Знаменитый Робайят Омара Хайяма представляет сборник поэтических сентенций с сильно выраженной эмоциональной окраской. Читая Хайяма, часто не знаешь, искать ли мысль в его четверостишии или просто наслаждаться прелестью стиха, его отделкой и неподражаемой образностью и звучностью. Другими словами, мы имеем, собственно, популярное изложение философии, в котором, конечно, четко выражаются освовы мировоззрения автора, но у нас нет возможности вникнуть в его философию глубже…

Во всяком случае, ни атеизм, ни материализм Хайяма пе подлежат никакому сомнению. Трактовать его четверостишия в переносном, мистическом смысле можно, только явно извращая (что особенно легко делается при переводах) смысл, ставя наголову всю его теоретико-познавательную установку. Достаточно привести один пример (из многих аналогичных), чтобы убедиться в этом. Хайям пишет:

Дух рабства кроется в кумире и Каабе.
Трезвон колоколов — язык смиренья рабий,
И рабства подлая печать равно лежит
На четках и кресте, на церкви и михрабе.
Перевел О. Румер

А Николя в своем подстрочном французском переводе ухитрился понять это место так: «Храм идолов и ка’ба — это место поклонения (богу). Колокольный звон — это гимн, воспеваемый в честь всемогущего. Михраб, церковь, четки и крест, поистине, — все это различные способы воздавать хвалу божеству».

Однако у Николя и других исследоватгелей Хайяма, зачисляющего этого великого материалиста в число суфиев, имеется некоторое формальное основание для такой подтасовки, и по этому поводу здесь следует сделать небольшое отступление. Подлинная суфийская поэззия, излюбленной формой которой было тоже робаи допускала материалистические образы, заимствуемые из народной поэзии, но толкуемые в переносном смысле. Так, под телесной «подругой» или «другом» суфии обычно понимали само божество, любовь — трактовалась в божественном смысле, а опьянение вином — рассматривалось как мистический экстаз. Мистицизм и эротика всегда тесно связаны друг с другом. Однако все имеет меру.

В самом деле, как можно мистически истолковать такие, например, стихи Омара Хайяма:

Суровый Рамазан велел с вином проститься;
Где дни веселые? О них нам только снится,
Увы! Невыпитый стоит в подвале жбан,
И не одна ушла нетронутой блудница.
Перевел О. Румер

Или еще:

Святоши! Грешником считаете меня вы
И беззаконником завзятым. Вы не правы!
Я, хоть и пьяница, блудник и педераст,
Блюсти строжайшие считаю долгом нравы.
Перевел О. Румер

Впрочем, существо вопроса заключается, конечно, не в этих чисто формальных соображениях. Хайям, как сказано, — убежденный материалист и атеист. Об этом красноречиво свидетельствует все основное содержание его Робайят.

Начать хотя бы с того, что, вопреки коренной доктрине суфиев, Хайям определяет человека не как эманацию божества, а как простой прах. Он посвящает этому вопросу целый ряд четверостиший, варьируя их на самые различные лады. Вот он наблюдает гончара за работой и узнает в овале кувшина — череп шаха, а в ручке — руку нищего. Или такие строки:

Тогда прильнул устами к чаще я,
Дабы познать источник бытия.
И мне уста ее шепнули: «Пей,
Пока ты жив! Жизнь коротка твоя».
Перевел О. Румер

Этот круговорот материи без всякого намека на какую-то особую духовную субстанцию, так образно переданный Хайямом в виде разговора глиняных кувшинов в мастеровой гончара, вдохновил Фиц-Джеральда (лучшего европейского переводчика Хайяма) составите целую драматическую вариацию на тему: «Кузэ-Намз», т. е. «Книга о глиняных кувшинах». Правда, эта экстраполяция, как и весь перевод Фиц-Джеральда, слишком стилизует Хайяма, слишком изображает его в духе европейского пессимиста-скептика, — но, несомненно, правильно подчеркивает ту черту в философии Хайяма, которая убедительнейшим образом свидетельствует о его материализме, столь сходном о философией Демокрита, Эпикура или Лукреция.

В самом деле, как можно понять в духе суфизма, как можно теософски интерпретировать такие, например, его стихи:

Кувшин мой! Некогда терзался от любви ты,
Тебя, как и меня, пленяли кудри чьи-то,
А ручка, к горлышку протянутая вверх,
Была твоей рукой, вкруг милого обвитой.
Перевел О. Румер

Давно — до нас с тобой — и дни и ночи были,
И звезды, как сейчас, по небесам кружили.
Не знаешь, как ступить, на этот прах земной,-
Зрачками любящих его песчинки жили.
Перевел В. Тардов

Верно, что сторонников суфизма можно разделить на две группы — признающих шариат и отвергающих его. Но для обеих групп все же остается действительным исходный принцип теософского познавания: непосредственное созерцание, интуиция, озарение. «Всякое знание, основывающееся на размышлении и умозрении, не обеспечено от возможности быть потерянным вследствие сомнений и смешения понятий», — пишет по этому поводу Ибн-Араби. И продолжает: «В собраниях любящих имеет значение нечто другое [чем наука или доказательство. — А. Б.], и вино любви причиняет другого рода опьянение. Иное дело наука, познаваемая в медресэ, и иное дело любовь» [И. Гольдцигер, цит. соч., 158.]. (Здесь под любовью понимается своеобразный суррогат, спинозовского amor dei. Аттар же прямо заявляет: «Когда открывается истина, разум отступает назад» [Гольдцигер, цит. соч., 159.].

Непосредственное растворение в божестве, переживание блаженства от сознания того, что человек есть эманат божества, живая складка на вечной одежде Брамы, — вот цель интуитивного познания суфиев.

Ни тени подобного блаженств» или даже только предвкушения его не находим мы у Хайяма. Наоборот, он ищет блаженства в весьма конкретных вещах. Его этика гедонична: вино, красивая девушка (или юноша), пьяные друзья и музыка — вещи, категорически осуждаемые Кораном, — вот предметы, обычно воспеваемые Хайямом. При этом кристальная прозрачность смысла его четверостиший, их непосредственная образность исключает всякий намек на какое бы то ни было переносное толкование. Эти источники наслаждения он готов предпочесть даже науке:

Из кубков те, что в мэн, мной ценятся особо;
Наполни два таких, я залпом выпью оба,
Но прежде разуму и вере дам развод
И с дочерью лозы соединюсь до гроба.
Перевел 0. Румер.

Этика гедонизма всегда, как известно, связана с упадочной идеологией. И материализм Хайяма, конечно, не может нами рассматриваться в качестве революционизирующего общественное сознание фактора. Социальные отношения тогдашнего Ирана были слишком определенны, чтобы тот класс, идеологом которого, в сущности, был Хайям, мог претендовать на революционную роль. Торговый капитал и товарно-денежные отношения, на которые он мог опираться, по своей сущности не могли противостоять феодализму, как самостоятельное целое. К этому надо прибавить политический гнет и постоянные интриги, о чем так образно говорит сам Хайям в предисловии к алгебраическому трактату. Отсюда негативность его мировоззрения, отчаянный скепсис, переходящий в безысходный пессимизм.

В истории философии следует различать два типа материалистических мировоззрений. С одной стороны, — это материализм, являющийся передовой идеологией революционных классов. Он организует боевые силы того класса; (или классов), который ведет человеческое общество на высшую ступень развития. Поэтому такой материализм проникнут бодростью, уверенностью в своих методологических построениях и революционно-боевыми устремлениями. Это, так сказать, материализм позитивный. Но есть материализм, который можно назвать негативным. Это материализм, своеобразно выраженный в негативных тонах гедонизма, упадочничества, сомнения и т. д. Эта идеология свойственна тем социальным группам, которые прекрасно понимают распад существующих производственных отношений, ясно сознают необходимость социальной бури, но им не на кого опереться, чтобы от негативной стороны их мировоззрения притти к позитивной деятельности. Вместе о мистиками уходят они в себя, замыкаются в кругу узких дел, ищут выхода в науке и искусстве, и, не уходя совершенно от действительности, как это пытаются сделать мистики, воспринимают ее эгоистически. Carpe diem — вот их лозунг, и Хайям «ловит минуты», живет настоящим, решительно вычеркивая из календаря, над которым он немало потрудился, — Вчера и Завтра. «Живи Сегодня, а Вчера и Завтра не так нужны в земном календаре», — говорит Хайям.

Что Хайям не суфий, видно также из того, что философия его проникнута фатализмом. К фатализму можно притти двумя путями: или доводя до логически неизбежного абсурда свободную волю человека или, наоборот, механически понимая детерминизм, принцип всеобщей обусловленности. В первом случае свободная воля есть нечто, не подчиненное законам материальной природы. Но свободная воля и не произвол, — ведь это бы противоречило премудрости божьей, ergo, свободная воля определяется божественным смыслом. До каких пределов? Очевидно, рассуждая логически, до таких, — что «даже волос о головы человека не может упасть без воли божьей». Известно, что доведенный до абсурда детерминизм суннитских теоло- гов отрицался уже шиитами, которые считали всеобщее предопределение несовместимым с благостью Аллаха. Суфии шли в этом отношении еще дальше шиитов. Это видно хотя бы уже из того, что для суфиев исповедание официальной религии ничего не значило. Всякий человек есть эманат божества и, следовательно, после свершения известных подвигов может слиться о богом, стать самим богом. Индетерминизм играет при этом роль основной установки в мировоззрении суфиев. Наоборот, суннитская ортодоксия учила, исходя из прямого смысла слов Корана (сура 17, ст. 14), что бог сам строго распределил между людьми роли верных и неверных (кяфиров), что истинные муслимы потому именно стоят выше прочих людей, что они (муслимы) — избранники божьи. Для кяфира же путь к спасению принципиально закрыт; неверные — это люди, отверженные самим аллахом. Принцип предопределения в суннизме составляет даже особый догмат (эдалет). Однако в правоверном суннизме заподозрить Хайяма никто еще не собирался. Достаточно привести на этот счет хотя бы такие его стихи:

Вхожу в мечеть смиренно с поникшей головой,
Как будто для молитвы… Но замысел иной:
Здесь коврик незаметно стащил я прошлый раз,
А он уж поистерся… Хочу стянуть другой!
Перевел Л. Н.

Неправда, будто пост нарушил я затем,
Что Рамазан презрел, забыл о нем совсем;
О нет, от мук поста я света дня не взвидел,
Подумал: ночь еще, я ранний завтрак ем.
Перевел О. Румер

Не подлежит сомнению, таким образом, что фатализм Хайяма чисто материалистический, это не фатализм божественного произвола, а фатализм неизменных законов природы, понимаемых механистически.
Как похоже, например, на Спинозовскую или, еще лучше, Гольбаховскую трактовку детерминизма утверждение Хайяма:

Куда игрок направит мяч, туда
Летит он безо всяких «нет» иль «да».
Перевел 0. Румер

Или такое четверостишие:

В божественной скрижали начертаны давно
Все радости, печали и все, что суждено.
Мольбами и слезами, обильными, как дождь,
Мы капли не прибавим к тому, что дам дано
Перевел Л. Н.

[Гольбах пишет по тому же поводу: «Слабый, суетный человек… Неужели ты воображаешь, что твои мольбы заставят природу остановиться в ее вечном движении или переменить направление его?» См. «Система природы», 192.]

Однако если Спиноза находит выход в том, что именно познание необходимости делает человека свободным, что человек свободен, когда он «руководствуется одним только разумом» [См. Спинова, «Этика». Перев. Иванцова, 322.], — то у Хайяма нет этого позитива. Он не видит выхода в познании, а готов считать и его бессмысленным, тщетным занятием.

Когда-то просвещал нас синклит седых бород,
Когда-то восхищая нас и нашей мысли плод…
А что в конце осталось? Последний вывод вот:
Сюда прилив примчал нас, отсюда вихрь несет.
Перевел Л.Н.

Поэтому — лови момент, пользуйся настоящим, но не будь алчен в своих желаниях, не стремись забираться высоко по лестнице социальной карьеры. Не в этом ведь заключается, сладость минуты. Великие и сильные мира сего одинаково превращены безжалостным «колесом неба» [т. е. течением времени] в прах. Мудрый должен быть скромен в своих желаниях и не забывать, что он — человек и что, следовательно, ничто человеческое ему не может быть чуждо. И он говорит о себе:

Все ароматы жадно я вдыхал,
Пил — все лучи, а женщин — всех желал…

Жизнь слишком обольстительна, но она коротка. Это мимолётно блеснувший на солнце изгиб ручья, который теряется где-то в горной расселине.

(Продолжение следует).

А. Болотников

http://web.sanet.ge/meskhitb/omar.htm

Posted in Персоналии | Отмечено: , , , | Leave a Comment »

Вклад мусульман в науку

Posted by nimatullahi на 31 июля, 2002

ВКЛАД МУСУЛЬМАН В НАУКУ

Научные достижения мусульманской цивилизации поистине поразительны. В

сущности, научный метод, в том общем смысле, какой ему придается ныне, был создан великими мусульманскими эмпириками и экспериментаторами. В лабораторных отчетах аль-Баттани (ум. 929 г.), аль-Бируни (ум. 1048 г.) и Ибн Хаитама (ум. 1039 г.) мы находим описание и применение этого метода. Кроме того, мусульмане превратили математику в язык науки. С этими двумя нововведениями возможности для их исследований и открытий, казалось, стали безграничными.Самый ранний прорыв произошел в области математики и астрономии. Аль-Хорезми (ум. 850 г.) изобрел логарифмы и алгебру, что явствует из названия его книги “Китаб ал-джабр ва’мукабала” (“Книга наследования”). Через эту книгу 300 лет спустя европейский мир придет к введению нуля и примет арабские цифры. В своей книге “Очертания Земли” аль-Хорезми разрешил все сомнения. Абдул Вафа (ум. 978 г.) создал тригонометрию и сферическую геометрию, подошел к таблицам синусов и тангенсов и открыл колебания в движении Луны.
Омар Хайям (ум. 1123 г.) решил уравнения третьей и четвертой степени с помощью пересекающихся конусов – высочайшее алгебраическое достижение современной математики.

Мусульманские ученые настолько точны, что аль-Баттани, который считается величайшим исламским астрономом, допустил отклонение только на 24 секунды в сравнении с современным исчислением длительности солнечного года. Проведенные аль-Бируни измерения особой гравитации различных металлов и драгоценных камней и долготы и широты земли верны в пределах сотых.
За пятьсот лет до Галилея аль-Бируни уже говорил о вращении Земли вокруг собственной оси, а аль-Баттани измерил окружность Земли!
Ибн аль-Хаитам (ум. 1039 г.) был пионером в области оптики. Проводя эксперименты с 27 различными типами сферических линз, он открыл законы отражения и рефракции, объяснил кажущееся увеличение размеров звезд, приближающихся к зениту, и обнаружил, что глаз не испускает лучи (как считали Евклид и Птолемей), а отражает их.
Его “Оптический Тезаурус” – один из тех текстов, который чаще всего в истории науки становился объектом плагиата. Научные достижения мусульманских ученых присвоили себе Роджер Бэкон, Леонардо да Винчи, Кеплер и даже Ньютон.

В многочисленных обсерваториях, разбросанных по всему мусульманскому миру, бесчисленными астрономами составлялись и публиковались астрономические таблицы, и каждый из них выверял, исправлял и улучшал таблицы своего предшественника. Некоторые из них издавали справочники и о звездах, различая даже звезды туманности. Среди самых известных были обсерватории в Марадже, Дамаске, аль-Райе, Севилье и Самарканде. В обсерватории в Марадже, где особой достопримечательностью был квадрат, имевший десять футов в радиусе, выдающийся астроном ат-Туси (ум. 1274 г.) изучал планетное движение. Его работу продолжил Ибн аш-Шатир (ум. 1375) в Дамаске.
Современные ученые, изучившие историю астрономии, подметили сходство между планетарными моделями, созданными в Марадже и Дамаске, и соответствующими моделями Коперника. Простое совпадение?

“Астрономия стоит сразу за религией как самая благородная и совершенная наука. Она украшает разум и обостряет интеллект, она заставляет человека познать единую сущность Бога”. Аль-Баттани, “Опыт астрономии”.
“Мерцательная” теория Табита бин Курры (ум.901г): “Под воздействием постоянной рецессии нулевая точка эклиптики описывает небольшой круг радиусом в 4 градуса каждые 400 лет”.

Химия также имела свое начало в экспериментальном методе. Джамир ибн-Хайян (ум. 813 г.) изобрел множество лабораторных приборов различного типа, открыл метод дистилляции для очистки воды, определил множество алкалоидов, кислот, солей, изготовил серную кислоту, каустическую соду и азотную кислоту для растворения металлов, открыл ртуть.

Абу Бакр аль-Рази (ум. 935) разделил химические вещества на разряды минеральных, растительных и животных и заявил, что функции человеческого тела имеют в основе сложные химические реакции.

Аль-Маджрити (ум. 1007) обосновал принцип сохранения массы при химических процессах – 900 лет спустя его приписал себе Лавуазье.
Подобные же достижения были в области ботаники, зоологии и других естественных наук. Аль-Джахиз (ум. 869 г.) написал первое подробное исследование по зоологии – “Животные”. Камал ад-Дин ад-Дамири (ум. 1405 г.) выдвинул идею зоологической классификации в своей книге “Жизнь животных”. Абу Бакр аль-Байтар (ум. 1340 г.) создал одну из самых представительных работ по ветеринарной медицине – “Камил ас-Сина’атайян”.

В 1121 году Аль-Хазина опубликовал “Книгу о равновесии мудрости”. Кроме подробного освещения технической системы мер и конструкции весов, законов механики, гидростатики и физики, эта книга содержит также множество теорий – теорию твердых тел, теорию действия рычагов и теорию, определяющую универсальную главную силу, направленную к центру Земли. Яблоко Ньютона упадет только спустя 566 лет!

Вот некоторые арабские слова, повсеместно вошедшие в научный обиход: азимут, зенит, надир, химия – ал-кимия, алкоголь – ал-куголь, алкалин – ал-калави, арсеник (мышьяк) – ал-зирних, названия звезд: например, Бетельгейзе (байт аль-Джаузах).
Книгой Ал-Фаргани (ум. 870 г.) “Элементы астрономии”, посвященной главным образом небесному движению, воспользовался Данте в своих “Новой жизни”, “Пире” и “Божественной Комедии”.

Мусульмане внесли дух критического исследования в сферу общественных наук. Прежде всего их привлекала история, включая археологию и этнологию. Фундаментальные работы по всемирной истории, созданные аль-Табари, аль-Масуди, аль-Атиром и ибн Хальдуном, демонстрируют тот рывок, который совершила историческая наука благодаря мусульманской цивилизации.

“Все исторические предания, по самой своей природе, подвержены ошибкам.
Первая из них состоит в приверженности суевериям или мнениям.
Вторая – излишнее доверие к отдельным источникам.
Третья – неумение понять смысл намерений.
Четвертая – обманчивая вера в истину.
Пятая – неспособность рассматривать любое событие в его реальном контексте.
Шестая – всеобщее стремление завоевать милость особ высшего ранга, восхваляя их и раздувая их славу.
Седьмая, и самая главная, — незнание законов, управляющих преобразованиями человеческого общества”.
Ибн Халдун, “Мукаддиммах”

Психология была сложившейся наукой в мусульманском мире, представленной такими выдающимися психологами, как Ибн Сина и Ибн Туфейль. Но самым великим мусульманским психологом является философ-суфий, поэт и музыкант Ибн Баджах (ум. 1138 г.), работа которого “Книга о нашем “Я” повлияла на многих мусульманских авторов.

Аль-Маварди (ум. 1058 г.) в своей работе “Книга о принципах управления” выдвинул оригинальную теорию государства.

http://www.islam-istina.nm.ru/en/content1.html

Posted in Исследования, Общие сведения | Отмечено: , , , , , , , , , | Leave a Comment »