Архив электронного журнала «Суфий»

Posts Tagged ‘мистики’

Фарид ад-дин Аттар. Зикр Малика Динара

Posted by nimatullahi на 13 марта, 2003

Путем праведным укрепленный, в уповании

святостью осененный, истинный предводитель, по дороге веры водитель, странник крылатый, Малик Динар — да будет с ним милость Аллаха — когда — то был последователем Хасана Басри 3, притом из самых уважаемых, и славился чудесными делами, и аскетом был — из поминаемых. Отец его звался Динар, он был рабом, когда сын родился, но, родившись в рабстве, Малик Динар от обоих миров освободился.
[1]

Рассказывают люди: Малик Динар плыл на корабле. Когда заплыли на середину моря, корабельщики сказали ему: плати. Он отвечал: нечем. Они поколотили его, да так, что сознание покинуло его. Когда он пришел в себя, корабельщики сказали: плати. Он сказал: нечем. Они опять поколотили его, да так, что прямо дух вон. Когда он очнулся, они снова сказали: плати. Он сказал: нечем. Они сказали: свяжем-ка ему ноги и бросим в море. Тут все рыбы морские высунули головы, и каждая держала во рту по два золотых динара. Малик протянул руку, принял от одной рыбы два динара и отдал корабельщикам. Те, увидев такое, бросились ему в ноги, а он пошел по глади воды и шел, пока не скрылся из виду. По этой причине и стали называть его Малик Динар (повелитель динаров).

[2]

А причина его обращения следующая. Был он человек необычайно красивый, жизнелюбивый и богатый. Жил он в Дамаске, а соборную мечеть Дамаска выстроил Муавийя, и ей принадлежало множество вакфов. Вот Малик и возжелал должности попечителя. Тогда он постелил в уголке мечети молитвенный коврик и целый год непрестанно возносил хвалу Господу в надежде, что, кто ни взглянет на него, увидит его творящим намаз. А про себя приговаривал: ну и лицемер ты. Так он провел год, а по ночам выходил развлекаться. Однажды ночью он предавался веселью. Когда друзья его заснули, из лютни, на которой он играл, послышался голос: о Малик, что в тебе, что ты не раскаиваешься?**4. Услышав такое, он выпустил инструмент из рук, вернулся в мечеть потрясенный, подумал и сказал: уже год, как я притворяюсь, почитая Господа, и это не лучше, чем поклоняться Господу чистосердечно. Я устыдился того, что делал, и, если мне дадут должность попечителя вакфов, я не приму ее. Так решил и вручил тайну всеславному Богу. В эту ночь он молился с искренним сердцем, а на следующий день к дверям мечети снова подошли люди и сказали: в этой мечети мы видим убытки, следует назначить попечителя. Тут они все сошлись на том, что нет никого достойнее Малика, и направились к нему. Он творил намаз. Они подождали,. пока он освободится, и сказали: мы пришли, чтобы ты заступился за нас и принял должность попечителя вакфов. Малик сказал: о Аллах, целый год я поклонялся Тебе из лицемерия— никто не взглянул на меня, сейчас, когда я отдал Тебе сердце и воистину верю, что не надо мне должности, Ты прислал ко мне двадцать человек, чтобы они взвалили на меня это дело; клянусь Твоим могуществом, не хочу я! Он вышел из мечети и ревностно принялся за служение Господу, и стал весьма уважаем и счастлив судьбою.

[3]

В Басре жил один богач. Он скончался и оставил большое наследство. И была у него дочь, весьма красивая. Она отправилась к Сабету Боннани5 и сказала: о хаджи, я хочу стать женой Малика, чтобы он наставлял меня в смирении и благочестии. Сабет поговорил с Маликом. Малик ответил: я трижды развелся с сей бренной обителью, а эта женщина принадлежит ей, с трижды разведенной не подобает заключать брачный союз.

[4]

Рассказывают, что как-то Малик спал под тенистым деревом. К нему подползла змея, держа в зубах нарцисс на длинном стебле, и принялась обмахивать им Малика.

[5]

Рассказывают, что он говорил: много лет я мечтал о священной войне. Наконец выдался случай, и я отправился. А в день, когда разгорелась битва, у меня начался жар. Обессиленный, я вернулся в шатер и слег. Горюя, я приговаривал про себя: о бренная твоя плоть, если бы ты приблизился к Всевышнему, не скрутила бы тебя сегодня лихорадка. Так и заснул. Послышался тайный голос: если бы ты сегодня участвовал в битве, тебя захватили бы в плен, а когда бы ты стал пленником, тебе дали бы свинины. Если бы ты поел свинины, ты совершил бы святотатство. Эта лихорадка для тебя — великая милость.

[6]

Рассказывают, что Малик поспорил с безбожником. Спорили долго, каждый говорил, что правда на его стороне. Они договорились взяться за руки и положить руки в огонь, и слова того, чья рука сгорит, окажутся ложью. Сунули руки в огонь — ни одна из них не загорелась, а огонь погас. Они сказали: каждый из нас прав. Малик вернулся домой унылым, упал ничком и воззвал к Господу: семьдесят лет иду я по пути веры, и эта для того, чтобы сравняться с безбожником. Он услышал голос: того не знаешь, что руке безбожника помогла твоя рука. Сунул бы в огонь только его руку — тогда бы увидел.

[7]

Рассказывают, что Малик говорил: как-то я заболел, и болезнь моя была такой тяжелой, что я чуть душу не отдал. Наконец, когда мне слегка полегчало, я с большим трудом отправился на базар купить кое-что, ибо из близких у меня никого не было. Мимо проезжал эмир города. Его слуги прокричали мне, чтобы я посторонился, а я ослабел, шел медленно. Один из них выбежал вперед и огрел меня плеткой. Я сказал: да отрежет Аллах тебе руку**. На следующий день я увидел этого человека. Ему отрубили руку, а самого выгнали на все четыре стороны.

[8]

Рассказывают, что по соседству с Маликом жил юноша, великий развратник и распутник. Малика всегда огорчало его распутство, но он терпел, ожидая, чтобы о том же сказал кто-то другой. Одним словом, начали и другие жаловаться. Малик отправился к юноше, чтобы выяснить, в чем дело. А тот был необычайно спесив и обладал большой властью. Он сказал Малику: я из приближенных султана, ни у кого не хватит смелости дать мне отпор или наложить запрет. Малик сказал: мы обратимся к султану. Юноша сказал: султан никогда не лишит меня своего благоволения, всем, что я ни сделаю, он бывает доволен. Малик сказал: если султан бессилен, мы обратимся к Милосердному — и указал на небо. Юноша сказал: Он слишком великодушен, чтобы покарать меня. Малик растерялся и вышел. Прошло несколько дней, разврат юноши перешел все границы. Люди снова пришли жаловаться. Малик отправился к нему с поучением. По дороге он услышал голос: не тронь нашего друга. Малик удивился. Когда он пришел к дому юноши, тот, увидев его, сказал: что привело тебя во второй раз? Он сказал: на этот раз я пришел не угрожать тебе, а известить, что я слышал такой голос. Передаю тебе весть. Юноша, выслушав его, сказал: раз так, с этой минуты домом моим будет путь к Нему, ибо я преисполнился отвращения ко всему, чем владею. Сказав так, он все бросил и отвратился от мира. Малик говорил: через некоторое время я увидел его в Мекке. Он валялся на земле, тонкий, как прутик, изможденный, и приговаривал: Он сказал, что Он наш друг. К Другу я и пришел. Так сказал и преставился.

[9]

Рассказывают, что однажды Малику подарили дом. Напротив жил иудей, и михраб в доме Малика был обращен к двери дома иудея. Иудей узнал об этом и захотел посмеяться над ним. Он выкопал яму и устроил отхожее место как раз напротив михраба, и по временам он сидел там, и было ясно, чего он добивается. Однажды этот иудей разозлился оттого, что Малик, разумеется, ничего ему не говорил, вышел из дома и сказал: о юноша, не просачиваются ли нечистоты через стену михраба в твой дом? Малик сказал: просачиваются, но я купил лохань и веник. Когда что-нибудь проникает ко мне, я беру их и принимаюсь убирать. Тот спросил: и ты не гневаешься? Он сказал: бывает, но я вспоминаю, что сказано о “сдерживающих гнев” *6. На иудея снизошло прозрение, и он обратился в мусульманство.

[10]

Рассказывают, что Малик годами не ел ничего кислого и сладкого. Каждый вечер он приходил в лавку пекаря, покупал две лепешки и разговлялся ими после дневного воздержания. Иногда случалось, что хлеб был горячий, и в этом он находил утешение. Так он питался. Как-то он заболел, и его сердце (дил) возжелало мяса. Десять дней он терпел, а когда стало совсем худо, отправился в лавку мясника, купил несколько бараньих ножек, положил в рукав и ушел. У мясника был подручный, и тот послал его следом, сказав: проследи, что он сделает. Через некоторое время ученик возвратился в рыданиях и рассказал: отсюда он отправился в уединенное место, вынул из рукава бараньи ножки, несколько раз понюхал, потом сказал: о [плотская] душа (нафс), больше этого тебе не достанется! .Затем отдал ножки и хлеб дервишу и продолжал: о слабая плоть, на этакие мучения тебя обрекаю, но не думай, что из-за вражды к тебе так поступаю. Чтобы назавтра после Судного дня тебе в адском огне не гореть, всего-то надо несколько дней потерпеть. Пусть будут твоим уделом тягости, но вечной вкусишь ты милости.

Он говорил: не понимаю значения слов “у каждого, кто сорок дней не поест мяса, убывает разум (акл)”. Я не ел его” двадцать лет, а разум у меня прибавляется день ото дня.

[11]

Рассказывают, что сорок лет он провел в Басре и не ел свежих фиников. Когда его спрашивали про финики, он говорил: о жители Басры, живот мой от этого нисколько не уменьшился; а ваши животы, хоть вы и каждый день ели свежие финики,. нисколько не увеличились. Когда прошло сорок лет, им овладело беспокойство от желания поесть фиников. Сколько он ни терпел, ничего не мог поделать. Прошло еще несколько дней, желание с каждым днем росло, а он все обуздывал свою [плотскую] душу и, вконец ослабев от борьбы, сказал ей: ни за что я не стану есть фиников, или меня умори, или сама умри! Ночью раздался голос: поешь фиников, освободи свою душу (нафс)! Когда ему дали этот ответ и его [плотская] душа вновь подала голос. Малик сказал: если хочешь свежих фиников, неделю постись так, чтобы и не завтракать, а ночи проводи за молитвой до наступления дня, и только тогда я разрешу тебе, о душа, насладиться финиками. Душа этим удовлетворилась. Неделю он провел в ночных бдениях и дневном воздержании от пищи. Потом он пошел на базар, купил фиников и отправился в мечеть, чтобы съесть их. С крыши закричал ребенок: о отец, какой-то иудей купил фиников и идет в мечеть, чтобы съесть их. Тот человек откликнулся: что иудею делать в. мечети? Затем, в мгновенном прозрении, он вышел посмотреть на иудея и, увидев Малика, повалился ему в ноги. Малик сказал: что за речи вел этот ребенок? Отец сказал: прости и помилуй, хаджи, он еще неразумное дитя: в нашем квартале живут иудеи, и, когда мы постимся днем, иудеи едят что-нибудь, а наши дети это видят. Вот они и думают, что всякий, кто ест днем,— иудей; мальчик сказал это по невежеству, прости его. Когда Малик услышал такое, огонь опалил его душу, и он понял, что устами ребенка говорил Всеведающий. Он сказал: Господи, я еще не ел фиников, а Ты уже позволил невинным устам дать мне имя иудея. Если поем фиников, Ты дашь мне имя неверного. Клянусь Твоим величием, никогда не буду есть. фиников.

[12]

Рассказывают, что однажды в Басре случился пожар. Малик взял посох, надел сандалии, взошел на холм и наблюдал. Люди в страданиях и муках спасали добро. Одни загорались, другие убегали, третьи тащили свой скарб. А Малик говорил: легко нагруженные спаслись, а тяжело нагруженные погибли *. Так будет и в день Страшного суда.

[13]

Передают, что как-то Малик отправился навестить больното. Он рассказывал: я взглянул и увидел, что близится его кончина. Я предложил ему засвидетельствовать исповедание веры7, а он не откликнулся. Сколько я ни старался, он ничего не отвечал, только приговаривал: десять-одиннадцать, десять-одиннадцать. Потом сказал: о шейх, передо мной огненная гора, и каждый раз, когда произношу слова исповедания, огонь подбирается ко мне. Я спросил про его ремесло. Мне сказали: товары под взятые вперед деньги отмеривал и при этом обмеривал8.

[14]

Джафар Сулейман сказал: мы с Маликом были в Мекке. Начав произносить: вот я перед Тобой, мой Аллах, вот я перед Тобой *, он упал, и сознание покинуло его. Когда он пришел в себя, я сказал: в чем была причина твоего падения? Он сказал: произнеся “вот я перед Тобой” *, я испугался, что вдруг раздастся в ответ: неверно твое “вот я перед Тобой, мой Аллах”, неверно *.

[15]

Рассказывают, что, произнеся “Тебе мы поклоняемся и прочим помочь!” *9, он заплакал навзрыд. Потом сказал: если бы в Божественной Книге не было этого аята и такого повеления, я бы его не произнес, ведь я говорю, что Тебе поклоняюсь, а сам страстям поклоняюсь, и говорю, что от Тебя хочу помощи, а иду к султану, и всякого благодарю, и всякому жалуюсь.

[16]

Рассказывают, что все ночи напролет он бодрствовал. А была у него дочь. Однажды ночью она сказала: о отец, поспи наконец хоть минутку! Он сказал: о дорогое дитя, я боюсь ночного нападения Гнева и того боюсь, что вдруг Благо (дау-лат) низойдет ко мне и застанет меня спящим.

[17]

Рассказывают, что некий юноша сказал: ем хлеб Господа, а выполняю повеления шайтана. Если кто-нибудь в мечети провозгласит: худший из вас пусть выступит вперед—никто не становитесь впереди меня, даже по принуждению. Ибн Мубарак 10—да будет доволен им Аллах,—услышав это, сказал: ты велик. Малик был при этом и подтвердил правду этих слов, рассказав, что как-то одна женщина обратилась к нему: о притворщик!—и он ответил: двадцать лет уже никто не называл меня настоящим именем, кроме тебя. Тебе удалось догадаться, кто я.

И сказал: познав людей, я не боюсь ни тех, кто меня прославляет, ни тех, кто меня осуждает, ибо я не видел и не знаю иного восхвалителя, кроме преувеличивающего, и иного хулителя, кроме преувеличивающего, а тот, кто преувеличивает, в счет не идет, потому что “лучшее в вещах—их середина”*.

И сказал: оставь за спиной речи с каждым братом, другом или соседом, от которого нет тебе пользы в вере.

И сказал: изведав дружбу людей этого времени, нашел базар, [полный товаров] — ароматных, но негодных на вкус.

И сказал: у всякого, кто не предпочитает беседу с Господом всемогущим во время ночной молитвы беседам со смертными, знание ничтожно, сердце слепо, а жизнь погублена.

И сказал: возлюбленное из деяний для меня—чистосердечие.

И сказал: великий и всеславный Господь внушил Мусе—да будет с ним мир: сделай пару железных сандалий и железный посох, и иди по земле непрестанно, и ищи назидания и знамения, и зри мудрость и милость Нашу, пока сандалии твои не изотрутся, а посох не сломается. А значение этих слов в том, что должно быть терпеливым. Ибо «эта религия прочна, а входи в нее с мягкостью» *.

И сказал: в книгах Мусы сказано, и я прочел, что всеславный Бог говорит: Я побуждал вас— вы не устремлялись, Я играл для вас—вы не плясали**.

И сказал: читал я в некоторых из Ниспосланных Книг, что Бог всеславный наделил народ Мухаммада двумя особенностями, которых не дал ни Джабраилу, ни Микаилу. Первое:

«Вспомните же Меня, Я вспомню вас…» **. Второе: «…Зовите Меня, Я отвечу вам…»**11.

И сказал: в книгах Мусы я прочел, что Бог всеславный говорит; о праведные, блаженствуйте на земле, поминая Меня, ибо упоминание обо Мне в этом мире — великая милость, а в том — величественное воздаяние.

И сказал: в некоторых из Ниспосланных Книг говорится, что Бог всеславный указывает: самое малое, что сотворю я с мудрецом, любящим этот мир,— я выну из его сердца сладость упоминания обо Мне.

И сказал: всякого, кто победил греховные желания бренного мира, перестает домогаться дьявол.

На исходе жизни Малика некто спросил у него последнего наставления. Он сказал: во всякое время довольствуйся помощью Помогающего — и ты спасешься.

Когда он скончался, некий досточтимый муж увидел его во сне. Он спросил: что сделал с тобой Господь? Малик ответил: перед величием Господа я предстал со своими многочисленными грехами, но, из-за того что я никогда не помыслил о Нем худо. Он все их простил.

Другой преславный муж увидел во сне Страшный суд. Раздался глас: Малика Динара и Мухаммада Васи’ 12 поместите в рай! Я стал смотреть,—рассказывал он,—который из двух первым прибудет в рай. Оказалось, Малик. Я воскликнул: удивительно! Мухаммад Васи’ мудрее и ученее. В ответ раздалось: верно, но у Мухаммада Васи’ в том мире было две рубахи, а у Малика—одна; вся разница в том, что здесь одна рубаха не бывает равна двум. Терпи (сабр кон), покуда не избавишься от лишней рубахи.

Да будет с ним милость Аллаха!

Примечания:
1. Здесь и далей Коран цитируется в переводе И. Ю. Крачковского.
2 Сокращенный английский пересказ трех эпизодов из этого жития см. в изд. А. Дж. Арберри «Мусульманские святые и мистики» [12, с. 26—31]. Перевод, помещенный ниже, сделан по [14, с. 40-48]. Малик-и Динар — букв. «повелитель динаров».
3 См. примеч. 17.
4 Здесь и далее помета двумя звездочками означает, что высказывание приведено по-арабски и сопровождено персидским переводом. В предисловии к сочинению Аттар указывает на необходимость перевода арабских цитат для популяризации учения.
5 Сабет б. Ислам ал-Боннани (ум. 748) — теолог и проповедник.
6 Коран (3:128): «…сдерживающих гнев, прощающих — людям. Поистине, Аллах любит делающих добро!»
Здесь и далее одной звездочкой помечен арабский текст, не переведенный Аттаром на персидский язык. Слова в кавычках здесь и ниже — цитаты из. Корана.
7 Формула исповедания веры (шахада) включает два основных положения мусульманской религии: «Исповедую, что нет Бога, кроме Аллаха, и исповедую, что Мухаммад — слуга Его и пророк Его».
8 Имеется в виду, что больной был оптовым торговцем. Он получал у купцов авансом деньги за товары, а затем при выдаче клиентам товаров обмеривал их. Поскольку в Коране (2:276-279) содержится прямой запрет на «рост», а действия этого торговца приводили именно: к незаконному, ростовщическому обогащению, он становился «неверным», которому уготовано адское пламя: «…те — обитатели огня, они в нем вечно пребывают!» (2:276).
9 Коран 1:4.
10 Имеется в виду Абдаллах Мубарак — прославленный суфийский шейх, житие которого Аттар также приводит [14, с. 179—188].
11 Коран 2:147 и 40:62.
12 Мухаммад Васи — знаменитый суфийский подвижник Х в., житие которого также помещено у Аттара [14, с. 48-49].
13 Учение о лицемерии (рийа) привело в IX в. к возникновению особой школы — маламатиййа (см. [2, с. 30]).
14 Ранние захиды придавали исключительное значение различению запретного (харам) и дозволенного (халал), а принимать всякое даяние, исходящее от носителей власти, считалось безусловно запретным (см. [2, с. 16]).
15 Термины принадлежат С. С. Аверинцеву [1, с. 21].
16 Перевод выполнен по [14, с. 24-40].

Литература:
1. Аверинцев С. С. Притча.—Краткая литературная энциклопедия. Т. 6. М.,1971.
2. Бертельс Е. Э. Избранные труды. Т. 3. Суфизм и суфийская литература. М., 1965.
3. Брагинский В. И. Хамза Фансури. М., 1988.
4. Григорян С. И. Из истории философии Средней Азии и Ирана VII—XII вв. М, 1960
5. Гуревич А. Я. Проблемы средневековой народной культуры. М., 1981.
6. Жуковский В.А. Жизнь и речи старца Абу Сайда Мейхенейского. СПб., 1899.
7. Ключевский В. О. Курс русской истории. Ч. 2. М., 1908.
8. Крымский А. Е. История Персии, ее литературы и дервишеской теософии.
9. аш-Шахрастани. Книга о религиях и сектах. Пер. с араб., введ. и коммент С. М. Прозорова. М., 1984.
10. Абдаррахман Джами. Нафахат ал-унс мин хадарат ал-кудс. Техран, 1958.
11. Ibn Khaldun. The Muqaddimah. An Introduction to History. Vol. 3. N. Y., 1958.
12. Muslim Saints and Mystics. Episodes from the Tadhkirat al-Auliya (“Memorial of the Saints”) by Farid al-Din Attar. Transl. by A. J Arberry Chicago, 1966.
13. Ritter //_Studen zur Geschichte der islamischen Fromigkeit. I. Hasan al-oasri.—UI. XXI (1933), S. 1—83.
14. The Tadhkiratu’l-Awliya of Shaykh Faridu’d-Din Attar. Ed. by R. A Nichol-son. Pt 1. L., 1905.

Суфизм в контексте мусульманской культуры», Москва, «Наука», 1989 г.// Чалисова Н.Ю. «Зикр Малика Динара» из «Тазрикат Ал-Аулийа» Фарид Ад-Дина Аттара.

http://www.upelsinka.com/Russian/text_zikr1.htm

Posted in Классика, Персоналии | Отмечено: , , , | Leave a Comment »

Св. Хуан Де Ла Крус (Иоанн Креста)

Posted by nimatullahi на 13 декабря, 2002

СВЯТОЙ ХУАН ДЕ ЛА КРУС


В 1542 году, за четыре года до смерти Лютера и за три года до начала Тридентского Собора, в Фонтиверосе, маленькой кастильской деревушке, родился Хуан де Йепес, жизнь и деятельность которого стала как бы живым ответом — не единственным, но, конечно, одним из наиболее глубоких и решительных, — которые Богу угодно было дать людям того смутного времени — второй половины XVI века. Его называли «мистическим Учителем», и он оставил нам самые возвышенные образцы мистической поэзии в испанской литературе.

Мы говорили о «глубоком» ответе, и действительно, читая жизнеописание этого святого и его произведения, трудно заметить, что Церковь его времени была охвачена кризисом протестантизма и кризисами другого рода; в его сочинениях нет никакого упоминания о том, что во Франции того времени шли жесточайшие религиозные войны, что европейцы огнем и ме­чом покоряли Новый Свет, что в Испании свирепствовала инквизиция; в них почти не отразились яростные споры на Собо­ре и после него о реформе духовенства и монастырей — все, что до слез волновало Терезу Авильскую, которая была старше него почти на тридцать лет и избрала его своим первым сподвижником в деле реформы старого Ордена кармелитов.

Хуан де Йепес, впоследствии принявший прозвище «де ла Крус» (Иоанн Креста), кажется, живет в другом мире: он нашел себя в повседневной жизни, особенно в жизни бедных людей (ему нравилось работать подмастерьем с каменщиками, которые строили и ремонтировали маленькие монастыри, где ему доводилось жить); он нашел себя в жизни своего монашеского ордена, в котором почти всегда занимал должность настоятеля и ответственного за воспитание; он нашел себя прежде всего в деле духовного руководства теми, кто обращался к нему, прося помочь им обратиться и любить Бога всем сердцем своим; однако он жил в ином мире, если говорить о тех важных событиях, одним из главных действующих лиц которых мы ожидали бы его увидеть.

Попробуем сразу же предложить некий ключ к его личности и ко всей его деятельности, исходя из Священного Писания (а это гораздо более существенная и ценная точка отсчета, чем то представляется на первый взгляд).

Каждый христианин знает, что в Библии рассказывается об истории спасения. Иными словами, об истории счастливой любви, движимый которой, Бог создал человека по образу Своему; истории милосердной любви, с которой Бог снизошел до Своего падшего творения, восстановив с ним завет (сначала с несколькими Своими друзьями: Авраамом, патриархами, Моисеем, а потом — со всем народом); об истории пришествия Самого Сына Божьего как Спасителя всего человечества, которое должно постепенно стать Его Невестой — Церковью, рожденной из воды, истекшей из ребра Иисуса, прободенного на Кресте, Церковью, предназначение которой — непрестанно утверждаться в супружеской любви к Иисусу.

Поэтому вся священная история проникнута символикой супружеской любви, более реальной, чем сама реальность, и поэтому в христианстве любовь мужчины и женщины становится Таинством, то есть действенным знамением, воплощенным символом иной, более великой любви.

Брачная любовь Христа к каждому творению — это реальность. Любая другая любовь — лишь намек, знамение.

Об этом говорит христианская вера: «Бог есть любовь, и кто пребывает в любви, пребывает в Боге и Бог в нем».

Что же мы находим в многочисленных библейских книгах? Историю взаимоотношений творений с Богом — историю, отмеченную всеми событиями человеческой жизни: рождением и смертью, удачами и неудачами, миром и войной, страданиями и радостями, грехами и искуплением, созиданием и разрушением, успехами и поражениями. В Библии есть все, и ее главные герои — самые разнообразные люди: цари и пророки, воители и мудрецы, богатые и бедные, святые и грешники, люди выдающиеся и самые обыкновенные.

Однако среди всех книг Священного Писания есть одна осо­бенная, единственная в своем роде, которая подобна его сердцу: в ней — объяснение и животворный источник всех других книг, всех других событий — это Песнь Песней.

Но если взять и внимательно прочесть эту книгу, что мы в ней найдем? Длинное, прекраснейшее стихотворение о любви: это может быть правдивый рассказ о любви двух молодых людей, это может быть символическая поэма о бесконечной любви Ягве к избранному народу, это может быть пророчество о воплощении Сына Божьего, грядущего, чтобы принести нам в дар Самого Себя, Свое Тело в Евхаристии.

Как бы то ни было, Песнь Песней входит в нашу Библию и освещает ее всю: как Ветхий, так и Новый Завет, бросает на всю Библию свой свет, и в ее красоте находит свое разрешение любая трагедия.

Чего-то похожего — гораздо более «похожего», чем это кажется на первый взгляд, — Бог потребовал от Хуана де ла Крус в этот ключевой, поистине уникальный момент истории Церкви: Он потребовал от него продолжить и переосмыслить Песнь Песней. Однако для того, чтобы он по-новому прочитал Библию, Бог заставил его пережить эту поэму на своем весьма своеобразном жизненном опыте, который был историей любви, подражавшей любви Иисуса Распятого и ей сопричастной.

Сказав это, мы уже сказали все существенно-важное. Нам остается только перейти к рассказу о жизни Хуана де ла Крус. Обычно его биографы не уделяют достаточно внимания тому знамению, которое было заложено в самом рождении великого мистика.

Когда Данте задумал написать вечную, имеющую общечеловеческое значение поэму, он сделал мужественный выбор. Согласно обычаям того времени, он должен был бы писать эту поэму на латыни, которая в те времена считалась языком «вечным и нетленным». Однако он решил предпринять великое дело — рассказать все, что он знает о жизни, на на­родном языке, объясняя свой выбор таким образом:

«Мой дорогой родной язык был одним из элементов союза моих родителей, на нем говоривших; и как огонь раскаляет железо для кузнеца, который потом кует из него нож, так и родной язык был сопричастен моему рождению и является сопричиной моего бытия» (Пир 1, 13).

Нечто похожее мы должны сказать о языке любовной поэзии — тоже единственном в своем роде, — который станет языком скромного, смиренного, невзрачного монаха, достигшего крайней степени умерщвления плоти. Песнь Песней, которую Хуан де ла Крус продолжил во время Церкви, началась, таким образом, в его материнском доме.

«Материнском», потому что у его отца было отнято право дать дом своим детям.

Гонзало де Йепес, отец Хуана, был выходцем из знатной толедской семьи. Он занимался торговлей шелком, что в то время было делом очень прибыльным. Путешествуя по делам, он встретился с молодой красивой ткачихой Каталиной Альварез — она осталась сиротой и была очень бедна. Он влюбился в нее и женился на ней наперекор воле своих богатых родителей, лишивших его наследства. Так Гонзало тоже стал столь беден, что его молодой жене пришлось поселить его в своем смиренном доме и научить ремеслу.

Родилось трое детей: в доме царила удивительная любовь и покой, но бедность граничила с нищетой.

Вскоре после рождения Хуана его отец тяжело заболел, и за два года его болезни истощились последние сбережения семьи.

Когда Екатерина осталась вдовой с тремя детьми, ей было даже нечем кормить их. Пешком, ведя с собой двух малышей и неся на руках Хуана, побираясь, она пешком пришла в Толедо, чтобы просить богатую родню мужа о помощи, однако не получила ничего. Несчастная семья продолжала бедствовать, а впоследствии странствовала, стараясь перебираться в более крупные города, где было легче получить кое-какую помощь.

Франсиск — старший из детей Екатерины — уже вырос и начал помогать семье, второй ее сын Луис умер, не вынеся лишений, а Хуана послали в колледж для детей-сирот, где он начал учиться и одновременно прислуживал в больнице для сифилитиков в Медине дель Кампо.

В конце концов дела несчастного семейства пошли на лад, и оно сразу же стало помогать тем, кто был еще беднее: в дом взяли брошенного ребенка и ухаживали за ним до самой его смерти.

Наш рассказ поневоле краток и неполон, но мы должны хотя бы постараться ощутить ту необычайную атмосферу, которой дышал маленький Хуан: атмосферу, проникнутую любовью и страданием, внутренним богатством и внешней бедностью, однако не любовью, которая тяжело уживается со страданием и бедностью, но богатой любовью — любовью отца, принявшей нищету ради любви и, в свою очередь, обогатившейся бед­ностью и любовью матери, — и для их детей богатство и бед­ность, любовь и страдания навсегда останутся таинственно связанными.

И это справедливо не только для Хуана, но и для Франсиска, старшего брата, которого Хуан на протяжении всей своей жизни любил больше, «чем кого-либо на земле», и который также стал святым (хотя и менее известным) и умер в глубокой старости, в возрасте семидесяти семи лет, стяжав славу человека святой жизни и чудотворца.

В годы детства и юности Хуан уже обладал всеми человеческими и духовными задатками, которых было доста­точно для исполнения того особого призвания, которое уготовал ему Бог.

Выдающийся литературный критик Дамазо Алонзо, комментируя стихи Хуана де ла Крус, задавал себе вопрос о том, мог ли бы он обладать таким образным языком и такой тонкой восприимчивостью, если бы в своей юности хотя бы несколько раз не был сражен «парой прекрасных девичьих глаз». Здесь пе­ред нами попытка усмотреть в его мистической экзальтации отклик земных переживаний. Но, быть может, критик забыл о том, что в истории Хуана де ла Крус очарование влюбленных глаз, требующих ответной любви, было именно историей рождения его собственной семьи — что-то из Песни Песней повторилось в его юности и стало частью его «родного языка».

Когда Хуану исполнилось 21 год, весь опыт любви, бедности и мудрости, который он впитал, воплотился для него в призвании стать монахом-кармелитом: сосредоточиться на созерцании Бога, на молитве и умерщвлении плоти, устремив взгляд на Деву Марию Кармельскую — нежнейший образец материнской любви — через которую дается всяческая благодать.

В воспитании, полученном им в монастыре, наибольшее влияние на всю его жизнь, несомненно, имело указание из классического руководства ордена по духовной жизни, в котором говорится: \»Если ты хочешь укрыться в любви и достичь цели твоего пути, чтобы пить из источника созерцания…, ты должен избегать не только того, что запрещено, но и всего того, что мешает тебе любить еще горячее\».

Итак, для Хуана наступили годы монашества, изучения философии и богословия в знаменитом Саламанкском университете. Учение было ему в радость, он был одарен ост­рым умом и твердой логикой, а молитва и аскеза помогали ему совершенствоваться в душевной и физической жизни (он избрал для себя маленькую, темную келью только потому, что из ее единственного окна был виден клирос, и проводил там долгие часы, углубившись в созерцание дарохранительницы).

Однако чрезмерно суетную университетскую жизнь трудно было совместить с мистическим опытом любви и креста, которым по воле Божьей было отмечено рождение Хуана и от которого он отныне не мог отказаться.

Незадолго до принятия рукоположения он пришел было к решению, что его призвание скорее в полном затворничестве и созерцании, и собирался сменить орден, но именно тогда он встретился с Терезой Авильской. Шел 1567 год.

Монахиня-кармелитка, одаренная необычайным обаянием, была на тридцать лет старше него. За ее плечами были долгие, мучительные поиски призвания. Но ее душа успокоилась с тех пор, как несколько лет назад она начала реформировать женские кармелитские монастыри, стремясь превратить их в маленький «рай на земле», где живет «сообщество добрых», то есть людей, которые помогают друг другу уже на этой земле «узреть Бо­га» чистыми очами веры, благодаря огню взаимной любви, восходящей к самому сердцу Божьему. Стремясь сделать их монастырями, которые взяли бы на себя обязанность быть и оставаться «в сердце Церкви и мира», монастырями, где молятся, где страдают, где борются, где любят за всех и вместо всех.

Тереза хотела, чтобы ее реформа охватила и мужскую ветвь ордена, более того, она считала, что это дело более важное, чем реформа женской ветви, потому что мужчины могут связать воедино созерцание (растворение личности в любви и кресте) и миссию, готовность по воле Христовой отправиться туда, где Церковь наиболее нуждается в помощи и поддержке.

Хуан согласился стать ее сподвижником и разделить ее судьбу: он возвратился в Саламанку, чтобы окончить учебу и рукоположиться в священники, а Тереза тем временем стала искать маленький монастырь для первых реформированных кармелитов.

Это она собственноручно раскроила и сшила для Хуана де ла Крус бедную монашескую одежду из грубой шерсти.

Новая жизнь началась в Дурвеле. Это было такое затерянное селение, что Терезе в первый раз пришлось потратить целый день на его поиски.

Под монастырь приспособили старую постройку: на чердаке, где можно было стоять, только пригнув голову, устроили хор, в прихожей устроили капеллу, в углах хоров — две кельи, такие низкие, что голова касалась потолка. Маленькая кухня, разделенная пополам, служила одновременно и трапезной. Повсюду на стенах висели деревянные кресты и бумажные картинки.

Отец Хуан установил на площадке перед монастырем большой крест, который был издалека виден каждому, кто направлялся к ним. В новом монастыре «отшельники» вели не­обычайно суровую жизнь, но вся она была проникнута глубокой, сокровенной нежностью, питавшейся долгими молитвами, столь сосредоточенными, что иногда монахи даже не замечали, что молятся; из монастыря они отправлялись проповедовать крестьянам из соседних сел, лишенным всякого духовного окормления, и исповедовать их.

Когда Тереза впервые приехала навестить их, она была глубоко тронута и, по ее словам, маленький монастырь показался ей «преддверием Вифлеема».

Хуан — на сей раз по своему свободному выбору — вновь воссоздал вокруг себя атмосферу своего детства, где любовь сочеталась со свободно избранным страданием и бедностью. И его монашеская жизнь так гармонировала с его детством, что на некоторое время Хуан позвал своих родных жить вместе с ними: пока братья проповедовали, его мать Каталина готовила для общины скромную еду, брат Франсиск убирал комнаты и постели, а жена брата Анна стирала белье.

Так родился Кармель, который задумала и пожелала создать св. Тереза, и опыт жизни монашеской общины был для братьев столь богатым и глубоким, что они навсегда сохранили верность избранному пути.

Мы не можем сейчас останавливаться на всех перипетиях этой истории, которая вскоре стала сложной и трагичной (в те времена монахи, которые хотели преобразований, часто сталкивались с неудовольствием и сопротивлением тех, кто считал, что никакой реформы не нужно, как это часто происходит в Церкви; а братья-реформаторы столь же часто не проявляли достаточного терпения). Обратимся к сути нашей истории.

Близился конец 1577 года. Уже почти пять лет Хуан де ла Крус жил в Авиле. Св. Тереза, которую против ее воли назначили настоятельницей большого женского кармелитского не-реформированного монастыря (того самого монастыря, из которого она в свое время удалилась), призвала к себе Хуана де ла Крус, чтобы сделать его своим помощником в деле духовного перевоспитания. Они работали вместе, и беспокойный монастырь, где жило более 130 сестер, постепенно становился тем, чем он должен был быть: обителью молитвы и любви. Но, в силу присутствия двух великих реформаторов, он стал и мес­том, где зрело недовольство людей, считавших их неуемными и непослушными авантюристами.

В то время иерархия церковных властей была неустоявшейся и противоречивой: был нунций, действовавший от имени Папы, но был и представитель генерала ордена, власть которого точно так же признавалась Святейшим Престолом, были, далее, советники и представители короля Филиппа II, которые также действовали согласно римским обычаям и полномочиям, полученным от Рима. В какой-то момент было уже невозможно разобраться, кто должен повелевать, а кто — повиноваться, и каким образом это делать.

Как бы то ни было, представитель генерала ордена, которому слишком поспешно повиновались нетерпеливые подчиненные, дал приказ схватить Хуана де ла Крус и бросить его в тюрьму.

В те времена жизнь Церкви была организована так же, как жизнь королевства, и в монастырях тоже была келья-темница для непокорных братьев.

Однако с Хуаном его братья поступили с необычной жестокостью: связав его и подвергнув всяческим унижениям, как Христа, взятого под стражу, его привезли в Толедо, где на берегах Тахо высился большой монастырь. Его бросили в маленький закуток, выдолбленный в стене, который иногда служил отхожей ямой и куда почти не проникал свет солнца, лишь через узкую щель шириной в три пальца видно было соседнее помещение, и только в полдень Хуану удавалось читать свой бревиарий — единственную вещь, которую ему оставили.

Там он провел почти девять месяцев на хлебе и воде (иногда ему давали сардину или пол-сардины), в одной одежде, которая гнила у него на теле и которую он даже не мог постирать. Каждую пятницу его били в главной трапезной бичом по плечам так сильно, что шрамы от ударов не затянулись даже много лет спустя. Затем его осыпали упреками: ему говорили, что он бо­рется за реформу только потому, что стремится к власти и хочет, чтобы его почитали за святого. Его мучали вши и сжигала лихорадка.

Св. Тереза, которая знала о происходящем, написала королю Филиппу II страшные слова:

«Обутые (то есть нереформированные кармелиты), кажется, не боятся ни закона, ни Бога.

Меня гнетет мысль о том, что наши отцы в руках этих людей… Я предпочла бы, чтобы они были среди мавров, которые, быть может, были бы милосерднее к ним…».

Но вот случилось чудо: открылось глубоко личное призвание Хуана де ла Крус. Бог доверил ему в современной ему Церкви живой комментарий к Песни Песней.

В жуткой тьме, окутывавшей его, в глубокой ночи заточенья из сердца Хуана де ла Крус рождаются горячие, полные света стихи о любви. В них используются библейские образы, но по стилю и форме они принадлежат поэзии того времени.

Он сочиняет их в уме и создает необычайно богатый мир образов, символов, чувств: мир, где красота предстает как крик души, ищущей Христа, как Невеста ищет своего Жениха, и становится непобедимым влечением к Богу, во Христе ищущему Свое творение.

Ночь — страшная тьма в заточенье, стремящаяся поглотить саму душу бедного, изможденного и преследуемого монаха (ему сообщали ложные известия, чтобы убедить его в том, что все потеряно и что начатое им дело погибло) — стала неизбежным условием того, чтобы двинуться в путь к миру откровения Божьего, оставив за своей спиной все, что могло отвлечь от этого великого предприятия.

Это «великое одиночество всего сущего», глубокое молчание, в котором слышно, как текут самые источники воды жизни, нисходящей от Бога к нам, и это течение является реальностью — «даже если вокруг — ночь». Во тьме, «даже если вокруг — ночь», человек все равно знает, что жажда воды и земли утоляется, что прозрачная вода никогда не замутится и что она в конце концов утолит жажду всякого творения, даже «если сей­час ночь».

Согласно Хуану де ла Крус, именно образы ночи-света-утоления голода в их взаимосвязи открываются нам в двух великих тайнах: тайне Троицы, всеобъемлющего потока жизни, и таинстве Евхаристии.

Стоит ночь: ночь, когда все спят, а узник пытается бежать, рискуя разбиться (как сам Хуан чуть не разбился, упав из окна на каменистые берега Тахо); ночь, когда «никто не видит тебя» и сам ты никого не видишь, но в сердце горит путеводный огонь, просвещающий тебя лучше, чем «солнечный свет в полдень».

В течение этих страшных месяцев во мраке своей темницы Хуан начинает, таким образом, свой путь в библейском мире Откровения Божьего, как будто Бог перенес его туда силой благодати и сделал одним из главных героев Библии.

Подобно псалмопевцу, он чувствует себя изгнанником, сидящим на реках Вавилонских, где все требуют от него песен веселья, петь которых он больше не может.

«На реках, которые я созерцал в Вавилоне, я сидел и плакал, и орошал слезами землю, вспоминая о тебе, Сион, родина моя, которую я так любил».

Хуан,скорбящий в изгнании,также вспоминает свою родину, но в ветхозаветных стихах для него звучит весть о воскресении Христовом:

«И я был уязвлен любовью, поразившей мое сердце. Я попросил любовь убить меня, если так глубоки ее раны. Я приказал огню охватить меня, зная, как он жжет. В себе самом я умирал, и только в Тебе обретал дыхание. Снова и снова я из-за Тебя умирал, и из-за Тебя воскресал. Достаточно было воззвать к Тебе, чтобы утратить и обрести жизнь».

Несчастный заключенный, призванный узреть светоносное откровение, сочиняет и романсы, в которых несколько моно­тонная рифмовка служит свидетельством того, как трудно было памяти нанизывать один стих за другим, чтобы не забыть их. В форму романса Хуан облекает начало Евангелия от святого Иоанна: «В начале было Слово», представив его в виде исполненного любви диалога между Богом Отцом и Сыном, и рассказ Евангелий о рождестве Иисуса.

Вся евангельская история предстает как брачное празднество, устроенное Отцом, который дарует Сыну Свое творение, и как брачный дар Сына, отдающего Свое тело в жертву, чтобы искупить его и вернуть Отцу. В центре этого празднества — Мария (об этом — последние слова романсов): Мария, с изумлением взирающая на нечто чудесное и до сих пор небывалое: Бог, ставший ребенком, плачет человеческими слезами, а человек испытывает в душе своей радость Божью.

Но лучшее из стихотворений Хуана — это знаменитая Духовная песнь, которую он сам не боялся сравнивать с Песнью Соломоновой, признаваясь, что он написал ее, вдохновленный Духом Святым, и сам не мог бы истолковать ее, настолько ее строки богаты «преизбыточествующей мистической премуд­ростью»: «Кто может описать то, что Он дает почувствовать влюбленным душам, в которых Он пребывает? И кто сможет выразить словами то, что Он дает им ощутить? И те желания, которые Он влагает? Конечно, никто не может сделать этого, даже сам человек, с которым все это происходит».

Хуан, по его собственным словам, стал одним из тех людей, которые «от преизбыточествующего Духа раздают сокровенные тайны». Даже на психологическом уровне трудно объяснить, как может заключенный в темницу человек, доведенный до последней степени физического истощения, найти в себе источник такой чистой, ясной, пламенной, исполненной жизни поэзии, столь богатой цветами, звуками, воспоминаниями, желаниями, страданиями, нетерпеливыми устремлениями. Вот лишь несколько строк:

—»Все разглагольствуют, рассказывая о великих Твоих благодатных дарах, и все сильнее уязвляют меня, оставляя мне, угасшей, что-то, о чем они бормочут…».

—»Охрустально-чистыйисточник,еслибывтвоих серебристых бликах мне вдруг увидеть желанные глаза, образ которых глубоко запечатлен в моей душе!».

— «Любимый мой подобен холмам, безлюдным долинам, заросшим густым лесом,пустынным полянам, журчащим источникам, нежнейшему шелесту ветерка… Отдохнувшей ночи, когда она обращается к свету зари, приглушенной музыке, звучащей в пустыне, трапезе, укрепляющей и пробуждающей любовь».

—»Если меня больше не будет слышно, если меня нельзя будет ни увидеть, ни отыскать, скажите, что я заблудилась, что я влюбилась и, блуждая, пожелала погубить себя и была завоевана».

Это песнь влюбленной души, буквально продолжающая и подхватывающая — в новозаветных и церковных образах — Песнь Песней, а также содержащая отзвуки многочисленных комментариев, которые Отцы Церкви посвятили этой блистательной и таинственной книге.

Когда через девять месяцев в канун праздника Вознесения Хуану де ла Крус ночью удалось бежать из темницы, рискуя разбиться на каменистых берегах Тахо, он нашел приют в кармелитском женском монастыре в Толедо (вспомним, что в созерцательных монастырях Церковь хранит живой, достопоклоняемый образ Невесты Христовой), а потом — в монастыре Беаса.

Когда он вошел в приемную, монахини были поражены его видом. Они говорили: «Он был похож на мертвого — кожа да кости, и был так изможден, что почти не мог говорить, был истощен и бледен, как мертвец. Несколько дней он провел, замкнувшись в себе, и говорил на удивление мало».

Чтобы ободрить его и нарушить гнетущее молчание, настоятельница (которой впоследствии Хуан посвятил комментарий на свою Духовную песнь) приказала двум молодым послушницам спеть несколько строф из духовных песнопений.

Это был грустный напев, сочиненный одним отшельником. В нем были слова: «Тот, кто не испытал скорби в этой юдоли слезной, никогда не вкушал блага и никогда не вкушал любви, ибо скорбь — облачение влюбленных».

И вот что рассказывают о происшедшем две молодые монахини:

«Скорбь его была столь велика, что из глаз его полились обильные слезы и заструились по его лицу… Одной рукой он оперся на решетку, а другой делал знак прекратить пение».

Но больше всего поразило их то, почему плакал Хуан. Он сказал им, что «скорбит о том, что Бог посылает ему мало страданий для того, чтобы он смог поистине вкусить любовь Божью».

Много лет спустя, когда та же настоятельница напомнила ему о времени, проведенном в темнице, Хуан, тихо покачав головой, сказал ей: «Анна, дочь моя, ни один из тех благодатных даров, которые Бог послал мне там, нельзя оплатить всего лишь тюремным заключением («carcelilla»), пусть даже много­летним».

И это «всего лишь» означает, что маленькая, удушливая темница в его сознании и воспоминании стала чем-то мелким и незначительным по сравнению с чудом, там происшедшим!

У нас нет возможности подробно рассказать о всех событиях, отметивших жизненный путь Хуана де ла Крус.

После толедской тюрьмы ему оставалось жить всего четырнадцать лет, и в течение всего этого времени он был настоятелем многочисленных монастырей и пользовался всеобщей любовью и уважением, хотя его всегда держали на втором плане. Его духовного руководства искали главным образом те, кто просил его направить их путь к Богу.

Все, кто его любил, свидетельствуют о том, что нам кажется почти невозможным: с одной стороны, Хуан нес бремя Креста во всей его тяжести (Креста как аскезы, умерщвления, строгого соблюдения правил, суровой требовательности к себе и к другим), с другой стороны, в его присутствии живо и явственно ощущалась атмосфера воскресения — нежности, мягкости, понимания, способности сделать привлекательным и желанным даже самый тяжкий и горький путь.

«Влюбленная душа, — писал Хуан, — это душа нежная, мягкая, смиренная и терпеливая».

В этом — таинственная связь ничтожного творения с Творцом мироздания, но в исследованиях, посвященных жизненному опыту и произведениям этого святого, обращалось недостаточно внимания и не было достаточно хорошо понято то, что речь идет не о его «системе», но о его глубоком мистическом опыте переживания пасхальной тайны: тайны Голгофы(темницы),изкоторойвоскреслоСловокак вдохновенная, животворная поэзия.

Хуан учит всех, что смерть может также означать жизнь, тогда как иногда жизнью называют то, что на самом деле есть смерть.

Хуан де ла Крус знаменит тем, что достиг одновременно двух высот, внешне друг другу противоположных: высшей красоты в своих поэтических произведениях и высшей аскетической суровости в комментариях к своей собственной поэзии. Однако это внешнее противоречие можно понять и правильно истолковать, только размышляя о том, как два этих мира слились сначала в его детстве, а потом — в начале и расцвете его зрелости.

Между тем Хуан по-прежнему привлекал к себе души, желавшие вкусить и пережить его мистический опыт — опыт восприятия Церкви как Невесты Христовой.

Монастыри, основанные Терезой и живущие ее духом и согласно ее воле, естественно, стремились видеть Хуана де ла Крус своим наставником. И именно ради них он согласился, если можно так выразиться, явить необычайный и удивительный мистический опыт, из которого родилось его духовное наставничество.

Поскольку об этом просили его самые дорогие ему люди, весь остаток жизни он посвятил попыткам объяснить, прокомментировать свое поэтическое слово, используя все свои знания, в том числе богословские, предприняв все возможные попытки дать богословский, философский, психологический анализ своих стихов (а Хуан был одарен необычайным логическим умом), пытаясь объяснить невыразимое.

Так он согласился — из любви к Невесте Христовой — обеднить свою собственную нетленную поэзию, сведя ее к идеям, принципам и умозаключениям.

Мы говорим «обеднить» потому, что речь идет о попытках умалить библейскую и поэтическую силу его слова, вдох­новленного Святым Духом, хотя с точки зрения культурно-исторической его трактаты, конечно, представляют интерес, ибо отмечены талантом и интеллектуальной мощью.

Так Хуан сочинил свои знаменитые аскетические трактаты.

Продолжая комментировать проникнутую светом поэзии Духовную песнь, сочиненную в тюрьме, он парадоксальным образом, будучи на свободе, сочинил новое стихотворение, в котором возвращался к страшному и пленительному переживанию — к воспоминанию о Ночи, когда нужно было предпри­нять опасный побег в поисках Любви. Это новое поэтическое произведение также комментируется, почти одновременно с первым, в двух известных трактатах: Восхождение на гору Кармель и Темная ночь, представляющих собой две части одного произведения.

Так комментарии уже при своем рождении переплетаются друг с другом, и невозможно ни разделить их, ни отдать ка­кому-либо из них бесспорное предпочтение: смерть и воскресение чередуются в определенном ритме, но душа, входящая в пас­хальную тайну, должна уподобиться одновременно Христу живому, распятому и воскресшему, и то, что Он от нее требует и в ней запечатлевает, находит свое постепенное выражение и объяснение лишь в Любви.

Так даже стиль трактатов, написанных Хуаном де ла Крус, исполненных странной, труднопостижимой гармонией, свидетельствует о том, что в них человек соприкасается с невы­разимой тайной.

Для Хуана де ла Крус это было довольно мучительной ра­ботой. Насколько это было возможно, он развивает свои идеи, хотя ему никогда не удавалось проникнуть в глубь своей собственной поэзии, своих собственных образов и прозрений. Он заключает свои идеи в рамки жестких схем, хотя ему так и не удается дать их исчерпывающее и внятное изложение. Он «объясняет», пытаясь ввести четкие разграничения, проследить все ходы мысли и в конце концов запутываясь в них. Иногда он вдается в слишком подробные объяснения и пространные отступления, иногда они слишком кратки. Он комментирует поэзию в прозаических сочинениях, замечая, что железная логика прозы заставляет его даже изменить порядок, согласно которому изначально излилась поэзия. Он многократно переписывает комментарии, не удовлетворяясь ими, и в конце концов их внезапно обрывает.

Даже его большой последний трактат, трактат о поэзии под названием «Живое пламя Любви» — также переделанный дважды — в первой редакции внезапно обрывается на том месте, где Хуан пытается прокомментировать прекрасную строку из своего стихотворения, когда душа говорит Святому Духу: «Как нежно Ты влечешь меня к Себе!». И комментарий обрывается . почти неожиданно:

«… Святой Дух исполняет душу добротой и славой, увлекая ее таким образом к Себе, погружая ее в глубины Божьи более, чем можно описать и почувствовать. Посему на этом я кончаю».

Во второй редакции ему пришлось смягчить и исправить конец: «Увлекая ее к Себе более, чем можно выразить или почувствовать, погружая ее в глубины Бога, Которому честь и слава. Аминь».

Необходимо уточнить: богословский комментарий Хуана де ла Крус к его собственным поэтическим произведениям отмечен необычайной глубиной и блеском, однако прав фон Бальтазар, писавший: «Все прекрасно и истинно, но как безнадежно хромает толкование, не поспевая за видением! (…) Хуан совершенно прав, когда он говорит о своих вероучительных сочинениях как неясном комментарии к своей поэзии, уступающем ей».

Быть может, здесь уместны слова, сказанные самим Хуаном де ла Крус о небесном Отце, Который, произнеся Свое Слово, не хотел бы, чтобы Его продолжали спрашивать дальше:

«Если в Слове Моем, то есть в Моем Сыне, Я сказал тебе всю истину, и если у Меня нет для тебя другого откровения, как Я могу отвечать тебе или явить что-нибудь другое? Устреми взгляд на Него единого: в Нем Я сказал и открыл тебе все, и в Нем ты обретешь даже больше того, о чем просишь и чего желаеш» (2S 22,5).

Святой Дух вновь вдохнул в Хуана де ла Крус богооткровенное слово Песни Песней, вложив отзвук его в его сердце и его стихи. И, проводя справедливую аналогию, Хуан чувствует, что, произнеся слова Любви, не нужно ни спра­шивать, ни добавлять уже ничего.

Мы могли бы подумать, что здесь человек уже достиг вершины своего духовного опыта, но Библия учит нас, что ни один человек, пока он жив, не может сказать, что он до конца постиг тайну Креста и Воскресения: «Я восполняю в своей плоти, — говорил св. Павел, — недостаток скорбей Христовых».

Таким образом, как в начале своей жизни и в расцвете ее, так и к концу своих дней Хуан де ла Крус вновь оказался перед той тайной смерти и воскресения, которой он себя посвятил.

В силу злонамеренного непонимания некоторые из его собратьев — на этот раз не братья, отвергавшие реформу, но его собственные «босые» собратья, которых он воспитал, которых любил, как своих детей, которыми гордился, называя их «лучшими людьми Церкви», восстали против него.

Многие сплотились вокруг него, защищая его, но немногие, которым он был ненавистен, обладали властью и кое-кто из них попытался даже расстричь его и изгнать из Ордена.

Но в те тягостные дни никому не удалось услышать от Хуана ни слова обличения или самозащиты. Только раз братья услышали, как он тихо прочел стих из псалма: «Братья матери моей боролись против меня».

Когда Хуана лишили всех постов, он стал вести спокойную повседневную жизнь, как всегда, радостно и смиренно работая. В одном из писем, написанных в те дни, он говорит:

«Сегодня утром мы собирали турецкий горох. Через несколько дней мы его обмолотим. Хорошо брать в руки эти мертвые творения, лучше, чем быть орудием в руках живых творений» (П. 25).

Это единственные слова, сказанные им о страшной несправедливости, жертвой которой он стал: на него клеветали самым оскорбительным образом, запугивали монахинь, заставляя их обвинить его в безнравственном поведении.

Но речь идет не о философской апатии и не о высокомерном презрении: он жестоко страдал, но никого не обвинял и не защищался.

Однажды один из братьев, очень к нему привязанный, со слезами на глазах сказал ему: «Отец мой, каким преследованиям подвергает вас отец Диего Евангелист!». Казалось бы, тут-то и можно было бы отвести душу, но тогда Хуану пришлось бы сказать горькие слова о том, кто для него был старшим по ордену. Он посмотрел на своего молодого собрата, которого столько раз учил послушанию в вере, и сказал ему: «Твои слова причинили мне гораздо более сильную боль, чем все преследования!».

Одной монахине, которая также писала ему о происходящем, он советовал: «Не думайте ни о чем, кроме того, что все предуготовано Богом. И несите любовь туда, где нет любви, и вам ответят любовью».

Когда все шло хорошо, в одном своем небольшом сочинении под названием Предостережения Хуан де ла Крус учил: «Относись к своему настоятелю с не меньшим благоговением, чем к Богу, ибо Сам Бог поставил его на это место!».

К тому времени прошло уже несколько лет с тех пор, как Хуан де ла Крус написал свое последнее произведение, Живое пламя Любви, которое он редактировал в последние месяцы своей жизни.

Любовь, связывающая Бога с Его творением и творение — с Богом, представляется уже не как путь к цели, не как страст­ное стремление, но как безраздельное, пламенное обладание: Сам Святой Дух соединяется с душой и горит в ней до тех пор, пока оба они не сольются в единое пламя.

И это отнюдь не праздное состояние, но «торжество Духа Святого», справляемое «в самой глубине души», преисполняющейся всевозможной радостью, трепетом, горением, блеском, прославлением.

Это самое страстное любовное объятие, которое только возможно на земле, охватывающее все сущее: Бог, если можно так сказать, пробуждается в душе, и весь сотворенный мир пробуждается в ней: лишь тончайший покров отделяет творение от вечной жизни — покров, который вот-вот разорвется.

Подобно пасхальной тайне, для нас остается загадкой, как в сердце Хуана сочетались самые возвышенные и радостные мистические переживания с унизительным житейским опытом предательства, поругания, физического и нравственного страдания.

В 49 лет Хуан тяжело заболел: на подъеме ноги у него открылась неизлечимая опухоль. Ему предложили выбрать монастырь, где за ним бы ухаживали, и он выбрал единственный монастырь, где настоятель был настроен по отношению к нему крайне недоброжелательно: он выделил ему самую бедную и узкую келью, не заботился о доставке ему необходимых лекарств, не раз попрекал его жалкими затратами на лечение и не разрешал друзьям посещать его.

Болезнь распространялась по всему телу, покрывшемуся язвами. Врачу, который лечил Хуана, выскребывая живую кость, казалось, что невозможно страдать так сильно и так смиренно.

Хуан принял страдание безраздельно: то, что он достиг такого глубокого единения с Богом, то, что он был «преображен любовью», никак не могло и не должно было умалить его подражания страстям Христа Распятого.

И он настолько «вошел в образ», что когда ему лечили рану на ноге, глядя на нее, растрогался, потому что ему казалось, что он видит пронзенную ногу Христа.

Но смерть приближалась: настала пятница 13 декабря 1591 года. Хуан был убежден, что он умрет на заре в субботу, в день, посвященный Пресвятой Деве Кармельской.

Накануне вечером он примирился со своим настоятелем: с непосредственностью, которую нам даже трудно себе представить, он попросил позвать его и сказал ему: «Отец мой, я умоляю Ваше Преподобие Христа ради дать мне облачение Пресвятой Девы, которое я носил, так как я беден и нищ и меня не в чем будет похоронить».

Потрясенный настоятель благословил его и вышел из кельи. Потом видели, как он плакал, «как будто проснулся от летаргического, смертного сна».

К вечеру Хуан попросил принести ему Евхаристию, шепча слова, исполненные нежности, а .когда святое причастие уносили, сказал: «Господи, отныне я не увижу Тебя телесными очами».

Ночь приближалась, и Хуан уверял, что он «пойдет петь ут­реню на небо».

Около половины двенадцатого монастырская братия собралась у его изголовья, и Хуан попросил прочитать Deprofundis: он начал читать псалом, а монахи отвечали ему стихом на стих. Потом стали читать покаянные псалмы.

Приехал к Хуану и провинциал, старый отец Антонио — ему был 81 год, — вместе с которым он положил начало Дурвелю. Отец Антонио подумал, что напоминание о всех трудах Хуана для реформы ордена принесет ему облегчение. «Отец мой, — ответил ему Хуан, — сейчас не время говорить об этом; только ради заслуг Крови Господа нашего Иисуса Христа я надеюсь на спасение».

Начали читать молитвы об умирающих, Хуан прервал их, сказав: «Мне это не нужно, отец мой, прочтите что-нибудь из Песни Песней». И пока стихи из этой поэмы о любви звучали в келье умирающего, Хуан, как зачарованный, вздыхал: «Какие драгоценные жемчужины!».

В полночь зазвонили колокола к утрене, и как только умирающий услыхал их, он радостно воскликнул: «Благодарение Богу, я пойду воспевать Ему хвалу на небесах!».

Потом он пристально посмотрел на присутствующих, как бы прощаясь с ними, поцеловал распятие и сказал по-латински: «Господи, в руки Твои предаю дух мой».

Так он умер, и присутствовавшие при его кончине рассказы­вали, что нежный свет и сильное благоухание наполнили келью.

И это не было обманчивым впечатлением, потому что уже четырнадцатью годами раньше, когда он томился в толедской тюрьме, его темница была наполнена светом, благоуханием, чудесными образами: всем, что нужно, чтобы писать стихи о любви.

Так Хуан де ла Крус исполнил свою миссию.

По особой милости Божьей, Хуан как никто другой в истории Церкви отдал все свое существование, свой жизненный опыт, свою плоть Слову Божьему, чтобы оно вновь прозвучало как Слово Любви, в том числе и в стихах.

И плоть стала Словом, отвечая любовью Слову, ставшему плотью.

В заключение перечитаем одну из прекраснейших страниц, написанных Хуаном де ла Крус, — страницу, которой он заканчивает Молитву влюбленной души:

«Почему ты так долго медлишь, хотя можешь мгновенно возлюбить Бога в сердце твоем? Мои небеса и моя земля. Мои люди. Мои праведники и мои грешники. Мои ангелы и моя Матерь Божья. Все сущее мое. Сам Бог — мой и ради меня, по­тому что Христос — мой и весь Он — ради меня.

Чего же ты просишь и чего ищешь, душа моя? Все это твое, и все ради тебя.

Не останавливайся на маловажном и не довольствуйся крохами, падающими со стола Отца твоего. Выйди вон и гордись славой твоей! Спрячься в нее и наслаждайся ею, и ты получишь то, чего просит сердце твое».

Антонио Сикари — «Портреты Святых», т. 2, Милан, 1991г.

http://portal-credo.ru/site/index.php?act=lib&id=18

Posted in Персоналии | Отмечено: , , , , | Leave a Comment »

Яссави: Жизнь и философское наследие

Posted by nimatullahi на 9 октября, 2002

Ходжа Ахмед Яссави: Жизнь и философское наследие

Родословная Ходжи Ахмеда Яссави

Ходжа Ахмед Яссави родился в Испиджабе (ныне г. Сайрам) в 1103 г. Первоначальное образование получил у своего отца шейха Ибрагима. Дальнейшее образование и воспитание ему дал Баха ад-Дин Испиджаби, известный ученый из ханафитского мазхаба. После этого он отправился в Отрар к знаменитому Арыстан Бабу, который в то время был руководителем местных мубайидитов. Ходжа Ахмед Яссави скрупулезно перенимал у него житейскую и духовную мудрость. После смерти учителя Ахмед Яссави направляется в Бухару, которую мусульмане всего мира называли куполом ислама. Здесь он нашел достойного учителя в лице знаменитого шейха Ходжа Юсуфа Хамадани, возглавлявшего в то время известную школу мистиков, решивших посвятить себя поиску единения с духом Аллаха. К этому их призывали шейхи-суфии.

Суфизм был новым мистико-аскетическим течением в исламе. В Центральной Азии суфизм получил распространение в IX — X вв., что выражалось в создании школ отдельных суфийских толков, оформлявшихся в ордены, во главе которых стояли наставники, называвшиеся в арабоязычных странах шейхами, в ираноязычных шейхами и пирами, а в тюркоязычных шейхами, пирами, ишанами, баба, ата. Наиболее распространенные в Центральной Азии ордены — накшбандийа, йассавийа, кубравийа.

При этом религиозные направления мубайидитов, исмаийлитов, караматов существовали одновременно с учениями шафийтского, ханафийтского мазхабаов и др.

Ходжа Ахмед Яссави посвятил всю жизнь, все силы объединению родственных народов, созданию духовного единства на фоне многочисленных религиозных течений. Из рукописных источников, полученных от прежнего имама Туркестана Абд-ал-Кадыра, известно, что жители Туркестана в течение многих лет противостояли Ходжа Ахмеду Яссави, и ему пришлось пройти сложный, многострадальный жизненный путь.

Ходжа Ахмед Яссави был не только религиозным деятелем, но и замечательным поэтом, философом. Он тонко подмечал все стороны окружающей его действительности. Его волновало все: и мирская жизнь, и судьба правителей, и судьба самого народа. Будучи мудрейшим человеком, он понимал жизнь во всех ее проявлениях: и внешних — как мыслитель, и внутренних — как духовное лицо, имеющее связь с высшим духом природы.
Произведения Ходжа Ахмеда Яссави — стихи, диваны, рисаля — были широко популярны среди местных жителей. Он выступал не только как духовный наставник, но и как мудрый государственный деятель. В своих духовных проповедях, стихах и трактатах он откликался на злободневность, когда чувствовал, что может сказать народу свое откровенное слово. Ходжа Ахмед Яссави призывал народ быть терпимым к людям иной веры:

Если будет перед тобой Неверный, не причиняй обиду ему.
От сердца жестокого, от души обидчика отвращается Господь.
О, Аллах, истинный! Такому рабу уготована преисподняя ада!

Согласно легенде, Яссави вынужден был уйти от мирской суеты для служения Всевышнему. Он поселился в подземной келье города Яссы, около мечети, где и провел остаток жизни.
В 1166/67 г. Ходжа Ахмед Яссави умер и как великой святой был похоронен в городе Яссы в сооруженном для него мавзолее, который впоследствии превратился в место массового паломничества и поклонения мусульман.

Созданная Ходжа Ахмедом Яссави школа богословия стала центром притяжения для жаждущих знания. Благодаря его авторитету Туркестан стал самым значительным средневековым просветительным центром Казахстана.

После смерти шейха, созданный им духовный суфийский центр Яссавийа продолжал активную деятельность, а возникший у могилы мемориальный комплекс стал одним из популярных во всей Центральной Азии мест поклонения. И как всегда было на мусульманском Востоке, место массового поклонения стало местом активной торговли, ремесленной и духовной жизни.

В конце XIV в. по велению великого Тимура, почитавшего Ходжа Ахмеда и приложившего немало усилий для возвеличивания памяти своего духовного патрона, на месте небольшой усыпальницы Ахмеда Яссави был воздвигнут грандиозный мавзолей.

http://www.unesco.kz/natcom/turkestan/r11_hoja.htm

Posted in Персоналии | Отмечено: , , , , , | Leave a Comment »