Архив электронного журнала «Суфий»

Posts Tagged ‘Рабия’

Е. Бертельс. Происхождение суфизма. гл. 1

Posted by nimatullahi на Ноябрь 3, 2004

Евгений Бертельс. Происхождение суфизма.

I. Зарождение суфизма

Чтобы понять причины появления в мусульманском мире такого сложного явления, как суфизм, нужно прежде всего составить себе ясное представление о состоянии общества, в котором он зародился. Рассмотрение различных элементов, проникших в суфизм под влиянием разнообразных идеологий, сталкивавшихся с исламом, хотя и необходимо, но одно оно само по себе внести ясность в этот сложный вопрос еще не может. Недостаточно констатировать наличие в суфизме гностических, неоплатонических, манихейских и тому подобных влияний, надо попытаться объяснить, какие условия создали возможность для проникновения этих влияний. Только тогда мы сможем понять историческую роль суфизма и его дальнейшую судьбу.

Едва ли можно сомневаться в том, что данные о состоянии мусульманской общины при первых халифах, сообщаемые нам мусульманскими историками, не вполне отражают истинное положение вещей. Созданная ими картина, безусловно, сильно идеализирована. Очень многое из того, что нам сообщается как факт, на самом деле отражает благие пожелания определенной общественной группы и говорит не о том, что было, а о том, чего данному автору хотелось бы. Но даже и при этих условиях можно с довольно большой уверенностью полагать, что как в годы правления Мухаммада, так и в годы правления его первых двух «заместителей» Абу Бакра и Омара арабское общество Мекки и Медины представляло собой своеобразную религиозную общину, в которой светской власти в полном смысле этого слова, в сущности, не было, где каждое законодательное и административное распоряжение воспринималось как непосредственное веление Аллаха. Можно думать, что образ жизни Абу Бакра и Омара действительно мало чем отличался от образа жизни любого члена общины, в том числе даже и наименее материально обеспеченного.

Характер власти начал меняться только при третьем халифе — Османе. Хотя и он предстает перед нами в источниках как носитель святости и благочестия, представитель совестливости, но в то же время достаточно хорошо известно, что начавшиеся при нем волнения, приведшие к его гибели, были вызваны тем, что он нарушил установленные его предшественниками правила. Община возмущалась тем, что он завел себе несколько домов, умножил свои стада, захватил земельные участки и содействовал также обогащению всей своей родни.

Убийство Османа послужило началом яростной борьбы за власть, продолжавшейся все недолгое правление халифа Али. Междоусобицей воспользовался представитель рода Омайни — Муавийа ибн Абу Суфйан, осенью 66 г. захвативший власть в свои руки. С этого времени власть халифов окончательно утрачивает религиозный характер и становится светской. Для укрепления своей власти Омейяды предпринимают самые жестокие преследования всех возможных претендентов на халифский престол, в первую очередь потомков Али. Никакие традиции их не останавливают, и даже священная Мекка уже при Муавийи становится ареной яростных столкновений и подвергается осаде. С другой стороны, своих собственных приверженцев и сторонников Омейяды стараются подкупить щедрыми дарами. Но дары требуют непрерывного пополнения сокровищницы. Поэтому разграбление захваченных областей усиливается, и при разделе военной добычи уже не может быть речи об участии в этом дележе всей общины, как это было при Пророке. Начинается резкая имущественная дифференциация, причем положение малоимущей части населения резко ухудшается.

Однако государственные мероприятия Омейядов нуждались все же в какой-то легализации, согласовании с религиозными нормами. Путь для этого мог быть только один. Дело в том, что первые десятилетия своего существования мусульманская община никаким сводом норм, регулирующих общественную жизнь, не располагала. При жизни Пророка в таком своде и не было надобности, ибо всякое затруднение решалось им лично и подкреплялось божественным авторитетом откровения. После его смерти положение несколько осложнилось. Коран, хотя и был сведен в одно целое и закреплен письменно, давал ответ далеко не на каждый вопрос, да и не был свободен от противоречий. Он неумолимо требовал дополнения. Единственным источником такого дополнения могли быть воспоминания ближайших сподвижников Пророка о том, что говорил Пророк по поводу аналогичных случаев и каковы были тогда его действия. В первые годы после смерти Мухаммада найти людей, сохранивших такие воспоминания, было, конечно, легко. Сподвижники были тут же в центре, и обратиться к ним за советом было нетрудно. Но завоевательные войны и, главным образом, междоусобная борьба после убийства Османа быстро привели к тому, что ряды их значительно поредели. Обращаться к первоисточнику делалось все труднее, приходилось иногда довольствоваться сведениями, полученными от людей, слышавших то или иное предание из уст сподвижников, так называемых последователей (табиийин), ряды которых тоже таяли с каждым днем. Собирание и запись этих преданий, так называемых хадисов, делается, таким образом, одной из важнейших задач. Создается своего рода профессия мухаддисов, собирателей и толкователей хадисов, для собирания их предпринимавших поездки в самые отдаленные края все расширявшегося халифата. Понятно, что ха-дис мог обладать достаточной силой лишь в случае признания его достоверным. Гарантию этой достоверности собиратели усматривали в так называемом иснаде — точном указании имен всех тех передатчиков, которые слышали один от другого данное предание. Иснад давался в следующей форме: «Сказал такой-то: слышал я от такого-то, что он говорил: слышал я от такого-то…» и т. д. Иснад признавался правильным, а следовательно, и хадис достоверным, если из биографических сведений об отдельных передатчиках было видно, что они действительно могли встречаться друг с другом, и если первый из них действительно был современником Пророка. Но совершенно очевидно, что если можно было придумать самый хадис, то создать подложную цепочку передатчиков было еще проще. Интересно отметить, что создание подложных хадисов отнюдь не воспринимали как действие позорное или преступное, им даже гордились. Известны имена лиц, похвалявшихся тем, что создали сотни таких подложных изречений (например, мединец Ибн Абу Йахйа, багдадец ал-Вакиди, хорасанец Мукатил ибн Сулайман, сириец Мухаммад ибн Саид).

Характерны слова жуфита Абд ал-Карима ибн Абу-л-Ауджа, приговоренного в 153/770 г. к смерти. Он сказал: «…и, клянусь Аллахом, создал я четыре тысячи хадисов, и сделал я при помощи их дозволенным запретное и запретным дозволенное. Клянусь Аллахом, заставлял я вас разговеться в день, когда надлежало поститься вам, и принуждал вас к посту в день, когда должны были разговляться вы». Характерно разногласие по поводу истинного числа подлинных хадисов, существовавшее между основателями мусульманских толков. По словам Ибн-Хал-дуна, имам Абу Ханифа подлинными считал только семнадцать хадисов, Малик насчитывал их триста, знаменитый Абу Абдал лах Мухаммад ибн Исмаил ал-Бухари, составитель известного сборника хадисов ас-Сахих (ум. 256/870), доводил их цифру до девяти тысяч двухсот, а имам Ахмад ибн Ханбал считал, что их пятьдесят тысяч. При таких условиях не удивительно, что, не скупясь на дары, Омейяды легко могли найти среди мухаддисов людей, готовых на любой подлог для оправдания того или иного действия носителей власти. Первые мухаддисы пользовались в массах большим авторитетом. Они были и факихами (знатоками права), они же обычно знали и все толкования Корана и чтения его и, таким образом, объединяли в себе всю сумму богословских и юридических знаний эпохи. Но, когда действия Омейядов вызвали резкое недовольство масс, выразившееся в ряде восстаний (таких, как восстание Ибн-Мухтара ибн Абу Убайда Сакафи, Мусаба ибн Зубайра и др.), и когда массы убедились, что мухаддисы не только не защищают права общины, но открыто переходят на сторону властей, положение меняется, и из среды недовольных выдвигаются мухаддисы иного типа. Эти передатчики и собиратели хадисов выдвигают следующее положение: доверие к мухадди-су возможно лишь в том случае, если он не только передает ха дисы, но и соблюдает их. А соблюдать хадисы, как правильно отметил известный французский исламовед Л. Массиньон, означает пытаться воспроизводить в своей личной жизни во всех деталях жизнь основателя ислама. Но жизнь эта представлялась прежде всего жизнью аскета, полного постоянного трепета перед Богом и самым тщательным образом избегавшего всего, что может считаться запретным. Поэтому понятно, что в среде мухаддисов этого второго типа начинает развиваться аскетическое течение, которое и можно рассматривать как первый зародыш суфизма.

Если представить себе, какие настроения должны были господствовать в кругах мусульман, находившихся в оппозиции к омей-ядскому правительству, то можно легко понять, какую остроту должны были получить в их жизни вопросы отношения к заветам Пророка, о которых мы говорили выше. Нельзя не признать, что наибольшей художественной силой в Коране отличаются именно те суры, которые посвящены увещеванию и угрозам. Видения Страшного суда, грозные картины ревущего пламени адской пучины с ее воплем: «Нет ли еще добавки?», т.е. грешников, которых можно пожрать — все это должно было в те времена производить потрясающее впечатление. Перед верующими стоял образ Бога — грозного судии, следящего за каждым поступком человека, за каждым его душевным движением. Хотя Аллах и носит эпитеты ар-рахман ар-рахим («всемилостивый, милосердный»), но Он сам предупреждает, что уйти от расплаты не сможет никто, что ответ держать придется за малейшую оплошность, если она не будет при жизни искуплена.

А тут разражаются междоусобицы, правители отступают от заветов веры, льется кровь мусульман. Не удивительно, что весьма многих охватывает ужас, что час возвещенного Пророком возмездия кажется уже близким. Этот страх перед неминуемой расплатой заставляет верующих готовиться к близкому ответу, отвращаться от всех радостей мира, чтобы избежать кары и получить обещанную награду. Эти настроения, конечно, должны были усугубить внимание к хадисам, заставить верующих все силы устремить на следование Пророку, на самое тщательное воспроизведение всех деталей его частной жизни, какой она рисовалась в идеализированных преданиях.

Таким образом, первыми зачинателями суфийского движения явились суровые ригористы из среды мухаддисов, стоявшие в оппозиции к феодализировавшейся светской власти Омейядов. Термин «суфи» в это время еще не существует. Обычное обозначение для людей этого толка — захид («отшельник») или абид («служитель Божий»). В основе их деятельности не лежит никаких теорий, кроме изложенных выше общих соображений. Их отличия от широких кругов верующих лежат, во-первых, в повышенной интенсивности восприятия религии, во-вторых, в известных чертах религиозной практики. Так, исходя из таких велений Корана: «…и поминайте Меня, дабы Я помянул вас», они придавали повышенное значение упоминанию имени Божьего, и все свободное время стремились отдавать повторению священного слова. Важное место в их жизни занимало различение между халал («дозволенным») и харам («запретным»). Велись длинные дискуссии на тему о том, какой заработок можно признать в полной мере «халал». Все сходились на том, что всякое даяние, исходящее от носителей власти или от их приближенных, должно безусловно считаться «харам», так как богатства властителей не заработаны честным трудом, а добыты путем насилия. Все биографии захидов первых веков полны рассказов о том, как эти благочестивые мужи категорически отказывались принять какой-либо дар халифа или его приближенных. Один из них даже считал для себя запретной свою собственную курицу только потому, что она залетела на крышу к соседу-воину из халифской гвардии и поклевала там зерна. Увещевать властителей они считают своим долгом, но принять от них не могут и куска хлеба.

Любопытная черта биографий ранних захидов состоит в том, что большинству этих шейхов приписывается лишь один из двух способов зарабатывать на хлеб: они или собирали в степи колючки и продавали их на рынке, или таскали воду. Основная мысль составителей этих биографий совершенно ясна. Как колючки, так и вода (из общественных хранилищ и рек) — ничьи, ценности не имеют. Ценность они приобретают лишь тем, что доставляются из отдаленных мест туда, где они становятся доступны для пользования.

Следовательно, получающий за них плату получает ее не за самый товар, а, в сущности, только за его доставку. Иначе говоря, захид продает здесь свой собственный физический труд и только, в этом товаре нет ни малейшего элемента присвоения чужого труда.

Но вопрос о ризк халал («дозволенном хлебе насущном») все же окончательного разрешения в то время еще не получил. Наряду с идеей использования исключительно личного труда выдвигалась и другая мысль. Коран неоднократно призывает уповать на Бога, не полагаться на свои силы, а надеяться, что в нужную минуту Бог позаботится о своем рабе. Исходя из этой мысли, некоторые захиды приходили к тому выводу, что всякая попытка что-либо заработать должна рассматриваться как недоверие к Богу. Хлеб насущный назначен Богом предвечно, никакими усилиями раб Божий не может ни умножить своей доли, ни уклониться от ее получения. Следовательно, не нужно зарабатывать, нужно ждать того, что Бог по своей милости ниспошлет. Эта крайняя позиция таила в себе огромные опасности, и можно думать, что они были захидами вполне осознаны, ибо сторонников ее мы видим весьма мало. Большинство все же выставляет указанные выше требования честного труда, только со сведением его к минимуму, достаточному для поддержания жизни. Всякий избыток должен быть отдан нуждающимся, не способным к труду.

Все рассмотренные нами пока стороны движения захидов лишены основного элемента последующего суфизма — мистических переживаний. Но в описанных условиях они не могли не появиться. Непрестанно устремленная в одном направлении мысль, ощущение взора Божества, следящего за действиями своего раба, пламенная готовность к жертве, жажда отказа от всех благ — все это должно было создавать состояние известной экзальтации, в трагических условиях того времени принимавшей подчас острые формы. Вспомним, что в самом Коране в известных его частях дан уже вполне достаточный повод к таким переживаниям:

«…а Мы ближе к нему, рабу своему, чем сонная артерия его»;

«…и, может быть, приведет Аллах народ, который Он сам возлюбит и который возлюбит Его»;

«Разве не видишь ты, что Аллах знает то, что на небесах, и то, что на земле? Не бывает тайной беседы троих, где бы Он ни был четвертым среди них, и нет пятерых, где бы Он ни был шестым среди них, и не менее этого, и не более, и всегда Он с ними, где бы они ни были»;

«И Аллаху принадлежит и восток и запад, так что, куда бы вы ни обратились, там всюду лик Божий; истинно Аллах — всеобъемлющий, всеведающий».

Таких строк можно привести немало. Несомненно, что углубление в такие строки должно было вызвать у людей, подорванных лишениями и тяжелым трудом, ощущение устремленного на них взора и чувство мистического ужаса.

Этот элемент мистики яснее всего сказывается у знаменитой первой женщины-подвижницы по имени Рабиа ал-Адавийа. Она родилась между 713-718 гг. и умерла в Басре в 801 г. Происходила она из весьма бедной семьи, в раннем детстве была выкрадена и продана в рабство. Однако святость ее жизни дала ей возможность вернуть себе свободу. После ряда лет, проведенных в отшельничестве в пустыне, она пришла в Басру, где около нее собралась значительная группа единомышленников. Крайне интересны сохраненные нам источниками молитвы-импровизации ее, как, например:

«О Господи, звезды светят, сомкнулись очи людей, закрыли цари врата свои… Всякий влюбленный уединился со своей возлюбленной, а я теперь одна с Тобою. О Господи, если я служу Тебе из страха перед адом, то спали меня в нем, а если служу я Тебе в надежде на рай, изгони меня из него. Если же служу я Тебе ради Тебя самого, то не скрой от меня своей вечной красы».

Знаменит ее возглас в ответ на вопрос, что она думает о рае: «Сначала сосед, потом уже дом!»

Т. е. не райские утехи должны быть предметом вожделения верующего, а лицезрение Бога, где бы оно ни происходило. Свое отношение к Богу она определяла именно как любовь (махабба): «Так охватила меня любовь к Богу, что не осталось у меня ничего, чем я могла бы любить кого-либо, кроме Него!» Эти мысли она выражала и в стихах:

Я сделала Тебя спутником своего сердца, но тело мое — для тех, кто ищет общения с ним. Мое тело ласково к гостям своим, но возлюбленный сердца моего — гость души моей.

Или:

Двух родов была моя любовь к Тебе: себялюбивая и такая, какая Тебе подобает. При себялюбивой любви радость свою нахожу я в Тебе, в то время как ко всему и всем другим я слепа При той любви, которая ищет Тебя достойно, завеса снята и могу я взглянуть на Тебя. Но слава и в этой и в той [любви] — не мне, и в этой и в той слава — только Тебе!

Два вида любви, о которых здесь говорится, — это любовь к Богу ради милостей Его и преходящего счастья и любовь к Его красе, вечной и непреходящей.

Цель любви Рабии — свидание, соединение с Богом. Как она себе это соединение мыслила, установить сейчас трудно. Весьма вероятно, что речь у нее идет о посмертном свидании, а не о тау-хиде позднейших мистиков. Однако если следующее приписываемое ей изречение действительно ей принадлежит, то какие-то представления о возможности прижизненного слияния с Богом у нее быть могли: «Я перестала существовать и вышла из себя самой. Я соединилась с Богом и целиком отдалась ему».

Как бы там ни было, но изречения Рабии показывают, что уже в VIII в. мистические настроения в недрах аскетического движения росли и готовилась почва для превращения суфизма в тот «гимн божественной любвиАз», которым он стал в X-XI вв.

Итак, мы можем прийти к заключению, что движение захидов, подготовленное уже самой проповедью ислама, смогло развернуться в результате сложившейся в халифате обстановки с середины VII в. Число выдающихся захидов было, вероятно, не очень велико. Источники на протяжении первых двух веков ислама называют нам около сорока имен. Но, во-первых, вполне вероятно, что сохранились имена лишь самых крупных представителей движения, а во-вторых, число окружавших их приверженцев было, надо думать, далеко не малым. Ясно, во всяком случае, одно: движение это шло из кругов, обездоленных новым общественным порядком, и было резко оппозиционным. Подкладка движения была экономической, но оно, по условиям времени, могло принимать только религиозную оболочку. Цель движения в сохранившихся источниках, конечно, не указывается, но она все же достаточно ясна. Это стремление остановить превращение власти халифа в светскую власть, повернуть историю назад, вернуться к идиллическим (в изображении предания) нравам первых халифов. Поскольку все движение очень рано начало окутываться туманом мистики, оно при усилении соответствующих тенденций могло перерасти в уже подлинно мистическое движение; таким и стал позднейший суфизм.

http://golib.mail15.com/sufizm.html#ex1

Реклама

Posted in Исследования, Общие сведения | Отмечено: , , , , , , | Leave a Comment »

Фарид Ад-Дин Аттар. Зикр Хасана Басри

Posted by nimatullahi на Март 27, 2003

Подле пророчества взращенный, великодушием одаренный, Кааба деяния и знания, сердцевина

кротости и воздержания (вара’), первейших из первых обогнавший, Предание первым охранявший, Хасан из Басры—да пребудет с ним божье благоволение!— обладал неисчислимыми достоинствами и неизмеримыми добродетелями, и был сведущ в знании и поведении, и непрестанно страшился Его, и к Нему стремился.

[1]

Его мать принадлежала к окружению госпожи Умм Сала-мы 18. В то время как мать трудилась над чем-то, Хасан заплакал. Умм Салама—да пребудет с ней благоволение божье!— дала ему грудь, чтобы он пососал, и появилось несколько капель молока. Те многие тысячи благословений, что даровал ему Господь, излились вслед за молоком Умм Саламы.

[2]

Передают, что однажды, будучи ребенком, Хасан в доме Умм Саламы глотнул воды из кувшина Пророка — мир ему. Пророк воскликнул: мир воде, что он испил! Потом Хасан говорил: поскольку сам Пророк касался той воды, мое знание-восходит к нему.

[3]

Передают, что однажды Пророк — мир ему — вошел в дом Умм Саламы. Подле него положили Хасана. Пророк—мир ему—произнес над ним молитву, и все, чего удостоился Хасан впоследствии, проистекало от благословенного [действия] ток молитвы.

[4]

Передают, что, когда Хасан появился на свет, его принесла к ‘Умару 19. Тот сказал: назовите его Хасаном 20, ибо он пригож лицом **. Умм Салама взяла на себя его воспитание и наставление. Она прониклась такой нежностью к ребенку, что ее грудь. наполнилась молоком, и, кормя, она приговаривала: Господи,. соделай его водителем народа**. И случилось так, что он познакомился со ста тридцатью из сподвижников [Мухаммада] и: знал семьдесят участников битвы при Бадре. Он был предан Али21—да пребудет милость Аллаха с обоими!—искал у него знания и принял от него тарикат, а обращение (тауба) Хасана началось так.

[5]

Он был продавцом жемчуга, звался Хасан-жемчужник и вел торговлю с Румом, заключая сделки с императорскими вельможами и министрами, да будет с ним милость Аллаха! Как-то, будучи в Руме, он явился к одному министру и стал беседовать с ним. Тот предложил: если ты не против, давай направимся в некое место. Хасан согласился. Министр приказал, чтобы для Хасана привели лошадь, и они тронулись в путь. Когда они достигли пустыни, Хасан увидел шатер из румийской парчи, укрепленный на земле с помощью шелковых канатов и золотых гвоздей. Хасан остановился поблизости, и в тот миг показалось несметное войско в полном боевом облачении. Воины обошли шатер, произнесли нечто и двинулись обратно. Тогда показались философы и ученые, числом около четырехсот. Они обошли шатер кругом, сказали нечто и удалились. После этого триста озаренных святостью белобородых старцев направились. к шатру, обошли его кругом, проговорили нечто и ушли прочь.. Вслед за тем луноликие красавицы рабыни числом более двухсот, каждая с подносом золота, серебра и драгоценных каменьев обошли вокруг шатра, сказали нечто и скрылись. Тогда император и главный министр вошли в шатер и вскоре покинули его. Хасан рассказывал: я был несказанно поражен и спрашивал себя, что же это такое. Когда мы вернулись, я обратился к министру с вопросом. Он сказал: у императора Рума был сын, и не было среди смертных равного ему по красоте, и науки постиг он в совершенстве, и в ратном деле был беспримерен, и любовь отца к нему не вместили бы и сто тысяч сердец. Внезапно он заболел, и искуснейшие из врачей оказались бессильны излечить его. Наконец он скончался. Его похоронили в этом шатре, и один раз в год люди выезжают из города поклониться ему. Сначала бесчисленное войско обходит вокруг шатра, и воины восклицают: о рожденный царем, если бы мы могли сразиться в честном бою с тем, что постигло тебя, каждый из нас не пожалел бы жизни, дабы вернуть тебя. Но то,-что постигло тебя, исходило из рук Того, с кем мы не можем сразиться и с кем нельзя бороться! Так они говорят и уходят. Потом философы и ученые выступают вперед и говорят: случившееся с тобой исходит от Того, перед кем бессильны знания’ и философия, науки и опыт. Все мудрецы мира немощны перед Ним, все знатоки невежественны перед Его знанием, и мы бы обязательно придумали, как быть, но никто во вселенной неспособен на такое. Так они говорят и уходят. Тогда святейшие старцы в славе своей выходят вперед и восклицают: о рожденный падишахом, если бы на то, что постигло тебя, могло повлиять заступничество старцев, все мы стали бы ходатаями, и молили бы, и тебя туда не отпустили бы, но оно исходит от Того, пред кем заступничество смертного не имеет силы! Так они говорят и уходят. Тогда луноликие рабыни с подносами золота и драгоценностей выступают вперед, обходят вокруг шатра и говорят: о рожденный императором, если бы то, что постигло тебя, было подвластно красоте и богатству, каждая из нас пожертвовала бы собой и отдала великие богатства, но не отпустила бы тебя. Но то, что постигло тебя, исходит от Того, над кем не властны ни богатство, ни красота! Так они говорят и уходят. Наконец, император в сопровождении главного министра входит в шатер и восклицает: о драгоценный плод отцова сердца, о зеница отцова ока, узнай, каковы пределы нашей власти! Отец прислал к тебе несметное войско, философов и старцев, заступников и советников, красоту и богатство, дары и подношения, а вслед за тем пришел сам. Если бы это могло помочь делу, отец принес бы сюда все, что возможно, но постигшее тебя исходит от Того, пред кем отец со своим саном и войском, придворными и дарами, богатством и казной не имеет власти. Мир тебе! До будущего года! Так он говорит и удаляется22.

Этот рассказ так подействовал на Хасана, что сердце его отвратилось от торговли. На обратном пути он размышлял и,. прибывши в Басру, поклялся, что не будет смеяться в этом мире до тех пор, пока дело его не прояснится. Он предался укрощению страстей и служению Господу с таким рвением, что не было в его время равного ему в подвижничестве, и подвиги его достигли такой степени, что, говорили, в течение семидесяти лет юн совершал омовение [после отправления естественных потребностей] в уборной понапрасну. А в отшельничестве достиг он такой степени, что люди потеряли надежду увидеть его, ибо он ото всех отстранился.

[6]

Однажды некто в собрании встал и сказал: почему Хасан выше и лучше нас? Присутствовал некий преславный муж. Он сказал: потому что ныне всякому смертному есть нужда в его знании, а он нисколько не нуждается в смертных. Все верующие нуждаются в нем, а он свободен от всех в этом мире. В этом он выше и лучше нас.

[7]

В неделю раз он проповедовал, и всякий раз, взойдя на минбар и не увидев Рабии23, он отменял собрание и уходил. Однажды у него спросили: о хаджи, столько мужей, окруженных свитой, хаджи и прочих достойных людей собралось, если одна старуха, закутанная в чадру, и не придет, что с того? Он сказал: не могу я вливать в груди муравьев тот шербет, что предназначил для слона. И всякий раз, когда собравшиеся проникались пылом [его речей], он обращался к Рабие: о девственница, “это от раскаленных углей твоего сердца” *. О сеида, весь этот жар—от одного уголька твоего сердца!

[8]

Ему сказали: нам кажется, ты радуешься тому, что у твоего минбара собирается такое множество народу. Он сказал: разве дело в количестве? Хоть бы один дервиш присутствовал, сердце мое все равно бы радовалось.

[9]

Снова спросили: что такое мусульманство и кто такие мусульмане? Сказал: мусульманство—в книгах, а мусульмане— в могилах.

[10]

У него спросили: что есть основа религии? Он сказал: осмотрительность. Спросили: что губит ее? Он сказал: алчность (тама\’).

[11]

И спросили: что такое райские сады? Он сказал: это золотой дворец, окруженный садом, и не войдет туда никто, кроме Пророка, праведника, шахида или справедливого султана.

[12]

И спросили: может ли больной лекарь врачевать других? Он сказал: сначала следует излечиться самому, а уж потом врачевать других.

[13]

Сказал: слушайте мои слова, ибо в знании моем есть для вас польза, а в деяниях моих нет для вас вреда.

[14]

И спросили: о шейх, сердца наши спят, и слова твои не оставляют в них следа, что нам делать? Он сказал: если бы они спали! Когда до спящего дотрагиваешься, он пробуждается. Ваши сердца мертвы, и, сколько ни тереби их, они не проснутся.

[15]

Спросили: есть люди, которые на словах так пугают нас, что сердца наши разрываются от ужаса. Надо ли так? Он сказал: лучше сегодня говорить с людьми, которые пугают вас, а завтра обрести безопасность, чем сегодня говорить с теми, кто сулит безопасность, а завтра быть повергнутыми в ужас.

[16]

Сказали: иные люди приходят к тебе в собрание и запоминают твои слова, чтобы оспорить их и выискать в них недостатки. Он сказал: я вижу себя жаждущим вышнего рая и близости к Богу Всевышнему и не жаждущим покоя от людей, ибо и Создатель их не находит покоя от языков их.

[17]

Сказали: такой-то говорит, мол, не побуждайте народ, пока прежде не очиститесь сами. Он сказал: ничего так не желает шайтан, как угнездить эти слова в наших сердцах, чтобы закрылась дверь повеления творить благие дела и запрещения— творить дурные.

[18]

Сказали: правоверный завидует. Он сказал: вы позабыли о братьях Иосифа. К тому же, покуда вы не перестали беспокоиться об этом, оно не повредит.

[19]

У Хасана был мурид, который всякий раз, услышав аят из Корана, простирался ниц. Однажды Хасан сказал ему: о муж, если можешь не делать того, что делаешь, стало быть, всю жизнь ты своим поведением раздувал адский огонь, а если не можешь не делать, тогда ты обогнал меня на десять степеней.

[20]

Потом сказал: гром—от шайтана*, у всякого, от кого исходит некий громкий возглас, он не иначе как от шайтана. Здесь он высказал общее суждение, не для всех случаев пригодное, и сам же пояснил это, а именно: если человек способен подавить громкий возглас, а все же издает его, это не иначе как от .шайтана.

[21]

Однажды Хасан проводил меджлис. Вошел Хаджжадж24 в сопровождении множества воинов, несших обнаженные мечи. Присутствовал там некий преславный муж. Он сказал: сегодня я испытаю Хасана, ибо подошло время проверки. Хаджжадж уселся. Хасан не обратил на него внимания и не прерывал сво-ей речи, пока не закончил. Тот прославленный в религии муж сказал: Хасан есть Хасан (букв. “Хасан прекрасен”). А Хаджжадж направился к Хасану, схватил его за руку и воскликнул: глядите на мужа!*. Если хотите узреть истинного мужа, глядите на Хасана! Хаджжаджа видели во сне, был он распростерт :на месте сбора в Судный день. Ему сказали: какой участи хочешь? Он сказал: той, что полагается верящим в единство божье. А произошло это от того, что в предсмертной агонии он говорил: Господи, яви малую толлку терпения, ведь Ты—всепрощающий и милосерднейший из милосердных. Все согласны :и единодушны в том, что Ты низвергнешь меня [в ад], так назло им всем вознеси меня, покажи им, что Ты “делающий, что пожелает”*. Об этих словах рассказали Хасану. Он сказал: похоже, что этот злонамеренный и тот мир прикарманит.

[22]

Рассказывают, что Муртада25 — да пребудет с ним благоволение божье! — прибыл в Басру, рьяно взялся за дело и, не .медля и трех дней, приказал разрушить минбары и запретить проповедовать. Он пришел на меджлис к Хасану. Хасан произнес речь. Спросил: ты поучающий или обучающийся? Тот ответил: ни то, ни другое; до меня дошло слово Пророка, и я повторяю его. Муртада—да будет Аллах им доволен!—не запретил его проповеди и сказал: этот юноша достоин слова. С этим он и ушел. Хасан догадался, кто это, сошел с минбара, бросился вдогонку и, настигнув его, коснулся края одежды со словами: ради Аллаха, научи меня, как совершать омовение (вузу’) 26. Есть некое место, именуемое баб ат-ташт27. Принесли таз (ташт), он научил Хасана омовению и ушел.

[23]

Однажды в Басре случилась засуха. Двести тысяч человек пришли, соорудили минбар и попросили Хасана взойти на него .для молитвы. Хасан сказал: хотите, чтобы пролился дождь? Они сказали: да, для того мы и пришли. Он сказал: выгоните Хасана из Басры! И такой великий страх жил в нем, что, дошло до нас, он повторял: когда я сижу, то словно бы сижу перед палачом. И никто никогда не видел улыбки у него на устах, ибо он великую боль в себе носил.

[24]

Рассказывают, что однажды он увидел плачущего. Спросил: о чем ты плачешь? Тот сказал: я был на меджлисе у Мухаммада Кааба Гурази28; он рассказал, что есть муж среди правоверных, который за зло грехов своих столько-то лет проведет в аду. Хасан сказал: вот бы Хасану быть среди тех, кого после стольких-то лет извлекут из ада.

[25]

Рассказывают, что однажды он читал хадис о том, что “последним выйдет из ада человек по имени Хуннад”**. Хасан сказал: вот бы мне быть этим человеком.

[26]

Кто-то из приближенных Хасана рассказал: однажды ночью Хасан плакал у меня в доме. Я сказал: отчего ты стенаешь при такой судьбе, как у тебя, и таких дарованиях? Он сказал: оттого стенаю и плачу, что нельзя Хасану приняться за что-либо без знания и цели, или сделать ложный шаг, или слово молвить, которое не будет одобрено перед престолом Всевышнего, ибо скажут тогда Хасану: прочь! Ныне ты потерял для Нас цену, впредь ничего от тебя не примем!

[27]

Рассказывают, что однажды некто сидел на пороге его хижины. Хасан на крыше хижины творил намаз и так рыдал, припав к молитвенному коврику, что слезы его потекли по водостоку и упали тому человеку на одежду. Человек постучал в дверь и сказал: это чистая вода или мне отмыться? Хасан сказал: отмойся, ибо при таком намазе не подобало лить слезы, значит, то была вода согрешивших непокорностью глаз.

[28]

Рассказывают, что однажды он приблизился к усопшему. Когда покойника опустили в могилу и засыпали землей, Хасан сел на ту землю и пролил столько слез, что земля превратилась в глину. Потом сказал: о люди! Начало—могила и конец— могильная яма. Конец этого мира — могила, и начало того мира, смотрите, тоже могила, ибо “могила—это первое из жилищ загробного мира” *. Зачем кичитесь миром, у которого такой конец, как могила, и почему не боитесь мира, у которого такое начало, как могила? А если начало и конец ваши таковы, о беспечные люди, готовьтесь к началу и концу! Присутствовавшие при этом пролили много слез и отринули лицемерие.

[29]

Рассказывают, что однажды он проходил мимо кладбища в окружении дервишей. Он сказал: на этом кладбище похоронены мужи, чье рвение и усердие не возвысилось до рая, но такая печаль угнездилась в их прахе, что, если бы крупинку этой печали предъявили обитателям земли и неба, все они от страха бросились бы врассыпную.

[30]

Рассказывают, что в детстве случилось Хасану совершить прегрешение, и всякий раз, сшив новую рубаху, он записывал тот грех на воротнике, а потом так плакал, что лишался сознания.

[31]

Как-то ‘Умар ‘Абд ал-‘Азиз29 —да будет доволен им Аллах! — написал Хасану письмо, и в этом письме говорилось: “Дай мне короткий совет, такой, чтобы я запомнил его и стал им руководствоваться”. Хасан на обороте письма написал: “О эмир правоверных, если Бог с тобой, кого ты боишься? А если нет, на кого уповаешь?” В другой раз Хасан написал. ему письмо: “К тому дню готовься, когда умрет последний человек, которому предписано умереть, и с тем привет тебе”. Он ответил: “К тому дню готовься, когда ни этот, ни тот мир уже не будут таковыми”.

[32]

Как-то Сабет Боннани 30 — да будет с ним милость Аллаха! — написал Хасану письмо: “Слышал я, что ты намереваешься совершить паломничество. Хочу сопутствовать тебе”. Тот написал в ответ: “Предоставь нам жить под сенью Господа нашего. Ведь совместное пребывание обнажает недостатки каждого, и мы станем врагами”.

[33]

Рассказывают, что Са’иду Джубайру31 он сказал в назидание: трех вещей не делай. Первое—не ступай на ковер султанов даже ради заступничества за людей. Второе — ни с одной женщиной не сиди в уединении, даже если это Рабия и ты наставляешь ее в Божеском Писании. Третье—никогда не одалживай своих ушей эмиру, даже если ты первый среди отважных. Все это чревато бедствием и в конце концов причинит тебе вред.

[34]

Малик Динар сказал: я спросил у Хасана, что есть мучение в этом мире? Он сказал: гибель сердца. Я спросил: что есть смерть сердца? Он сказал: любовь к этому миру.

[35]

Один преславный муж рассказывал: на рассвете я подошел ж дверям мечети Хасана, чтобы совершить намаз. Двери были заперты, а Хасан внутри мечети молился, и какие-то люди говорили: аминь. Я подождал, пока рассвело, взялся за дверь— она открылась. Я вошел внутрь и увидел Хасана одного. Я подивился. После намаза я рассказал ему всю историю и попросил: ради Бога, проясни мне это дело. Он сказал: никому не рассказывай, но всякую ночь под пятницу меня навещают пери, и я говорю с ними о знании и молюсь, а они произносят: аминь.

[36]

Рассказывают, что, когда Хасан молился, Хабиб ‘Аджами32 коснулся его подола и сказал: я вижу, что молитва услышана.

[37]

Передают, что некий почтенный муж рассказывал: мы с Хасаном и еще несколько человек совершали паломничество. В пустыне нас охватила жажда. Мы достигли колодца, но ведра с веревкой не нашлось. Хасан сказал: когда я начну намаз, вы пейте воду. Затем он приступил к намазу. Вода, чтобы мы смогли дотянуться, поднялась до устья колодца. Мы принялись пить. Один из паломников пригубил воды—вода ушла в глубь колодца. Хасан, закончив намаз, сказал: вы не полагались на Господа, вот вода и ушла в колодец. Затем мы покинули это место. По дороге Хасан нашел финики и отдал нам, чтобы мы поели. В них были золотые косточки, которые мы принесли в Мекку, где питались на них и раздавали милостыню.

[38]

Передают, что Абу ‘Амр, имам чтецов, обучал чтению Корана33. Однажды к нему в учение поступил отрок, прекрасный собой. Абу ‘Амр взглянул на него нечистым взглядом и позабыл весь Коран от [начального] алифа в [слове] “хвала” (ал-хамд) до [конечного] сина в “…от джиннов и людей” [мин ал-джаннати ва-н-наси). Огонь разгорелся у него внутри, он потерял покой и направился к Хасану Басри. Открыв ему свое положение, он зарыдал, приговаривая: о хаджи, такое дело со мной приключилось, и весь Коран я позабыл. Хасан опечалился и сказал: сейчас время паломничества, отправляйся и соверши его. Когда освободишься, иди в мечеть Хайф 34. Там увидишь—подле михраба сидит старец. Не мешай ему, пока он не освободится, а потом попроси помолиться за тебя. Абу ‘Амр так и сделал. Он устроился в уголке мечети и увидел величавого старца, сидящего в окружении людей. Через некоторое время вошел муж в чистых белых одеждах, люди расступились перед ним, приветствовали его и стали беседовать. Когда настало время намаза, тот муж ушел, и с ним остальные люди, старец остался один. Абу *Амр рассказывал так: я подошел к нему, поздоровался, воскликнул: ради Аллаха, помоги мне! — разрыдался и открыл ему все. Старец погрустнел, уголком глаза взглянул на небо, и не успел он еще опустить голову, как Коран открылся мне. Я от радости пал ему в ноги, а он спросил: кто указал тебе на меня? Я сказал: Хасан Басри. Он сказал: такому имаму, как Хасан Басри, нет нужды в другом. Потом добавил: Хасан выставил нас напоказ, и мы также поступим. Он разорвал завесу [тайны], и мы так сделаем. Ты видел старца в белых одеждах, что пришел после полуденного намаза и прежде всех ушел, того, которому все поклонялись? Это и был Хасан. Каждый день он совершает полуденный намаз в Басре, потом появляется здесь и разговаривает с нами, а к следующему намазу возвращается в Басру. После этого старец сказал: всякому, у кого такой имам, как Хасан, не к чему домогаться нашей молитвы.

[39]

Рассказывают, что в те времена, когда жил Хасан, некий человек потерпел убытки при покупке лошади. Не зная, как быть, он рассказал о своем положении Хасану. Хасан купил у него эту лошадь за 400 дирхемов, предназначая ее для священной войны, и отдал ему серебро. Ночью тому человеку приснилась лужайка в раю, на той лужайке лошадь, а вокруг нее 400 жеребят, все светлой масти. Он спросил, чьи это кони. Ему ответили: были на твое имя записаны, а теперь стали Хасановы. Проснувшись, он отправился к Хасану и сказал: о имам, расторгни сделку, ибо я раскаиваюсь. Хасан сказал: уходи, ибо сон, что ты видел, приснился мне раньше тебя. Тот человек ушел опечаленный. На следующую ночь Хасану приснились дворцы, окруженные дивными садами. Он спросил, чье это. Ему ответили: того, кто расторгнет сделку. На рассвете Хасан позвал к себе того человека и расторг сделку.

[40]

Рассказывают, что у Хасана был сосед-огнепоклонник по имени Шам’ун35. Однажды он заболел и был уже на пороге смерти. Люди обратились к Хасану: помоги соседу! Хасан приблизился к изголовью больного и увидел, что тот лежит почерневший от огня и дыма. Он сказал: страшись Господа, ибо всю жизнь ты провел среди огня и дыма. Прими ислам, чтобы Господь помиловал тебя. Шам’ун сказал: три вещи отвращают меня от ислама: первое—то, что вы поносите этот мир, а сами день и ночь ищите мирского; второе — вы говорите, что смерть грядет, а сами никак не готовитесь к смерти; третье—вы говорите, что предстоит лицезрение Всевышнего, а сегодня все делаете вопреки Его соизволению. Хасан сказал: эти [речи]— признак осведомленности. Но если таковы дела правоверных, что сказать о тебе? Они сознают единство Его, а ты всю жизнь растратил в поклонении огню. И тебя, который семьдесят лет поклонялся огню, и меня, который не поклонялся, ввергнут в ад, и тебе и мне гореть, но твой бог не позаботится о тебе, а если мой Господь пожелает, огонь не посмеет сжечь и единого волоска на моем теле, потому что огонь—создание Господа, а созданное подчиняется Создателю. Эй ты, семьдесят лет поклонявшийся огню, давай возложим на него руки, чтобы ты узрел слабость огня и мощь Господа моего. Так сказал он и сунул руку в огонь, и ни одна частичка его плоти не сгорела. Увидев такое, Шам’ун изумился, и утро узнавания занялось для него. Он сказал Хасану: уже семьдесят лет я поклоняюсь огню, сейчас мне осталось всего несколько вздохов, как мне быть? Хасан сказал: стань мусульманином! Шам’ун сказал: если ты выдашь мне расписку, что Всевышний Бог не накажет меня, поверю, а если не выдашь, не поверю. Хасан написал, расписку. Шам’ун попросил: прикажи честным свидетелям из Басры удостоверить написанное. Они подписались. После этого Шам’ун пролил обильные слезы, принял ислам и завещал Хасану: когда умру, распорядись, чтобы меня обмыли, и своими руками предай меня земле, и эту расписку вложи мне в руки, ибо она послужит мне документом. Потом он произнес [формулу] исповедания веры и скончался. Его обмыли, сотворили над ним намаз и похоронили. А Хасан в ту ночь, засыпая, задумался: что же это я такое сделал? Сам тону, так как же я протягиваю руку другому, в своем царстве не властен, так как же я выдал поручительство для царства Божьего? С такими мыслями он погрузился в сон и увидел Шам’уна в сияющем, как свеча (шам’), венце, с улыбкой на устах, плавно прохаживающегося по райской лужайке. Хасан спросил: о Шам’ун, как это получилось? Тот сказал: о чем ты спрашиваешь? Как видишь, Бог всеславный по щедрости своей приблизил меня к себе и удостоил встречи по благости своей, и все те милости, которыми одарил меня Господь, не выразить и не описать словами. Теперь ты оправдал свое поручительство. Возьми расписку, ибо мне нет в ней больше надобности. Когда Хасан проснулся, он увидел ту бумагу у себя в руке. Он сказал: Господи, известно, что дела Твои не связаны иной причиной, кроме мудрости Твоей. У Твоего престола кто понесет урон? Семидесятилетнего гебра за одно только слово Ты приблизил к себе, так неужели же лишишь [этой милости] правоверного семидесяти лет?

[41]

Рассказывают, что самоуничижение его было таково, что. он считал себя самым худшим из людей. Однажды, проходя по берегу Тигра, он увидел чернокожего со стеклянной флягой., Перед ним сидела женщина и пила вино из фляги. В голове у Хасана промелькнуло: этот человек лучше меня. Но тут сокол закона шариата ринулся в атаку: мол, нет, уж он не лучше меня, ведь он уселся с посторонней женщиной и пьет из фляги вино. Так он размышлял, когда вдруг показался тяжело нагруженный корабль с семью путниками на борту. Внезапно корабль перевернулся и стал тонуть, чернокожий бросился в воду и спас шесть человек, потом обратился к Хасану: пойди, если ты лучше меня, я спас шесть человек, а ты спаси одного. О имам мусульман, в этой фляге вода, а эта женщина—моя мать. Я хотел испытать тебя, внешним ли оком видишь ты или внутренним. Хасан упал ему в ноги, и попросил прощения, и узнал, что это посланец божий. Тогда он воскликнул: о чернокожий, как ты спас их из моря воды, так и меня спаси из моря воображения (пиндар). Чернокожий сказал: да прозреют твои глаза! После этого Хасан никогда уже не мнил себя лучше кого-нибудь другого. Как-то он увидел собаку и сказал: Господи, сочти меня ровней этой собаке! У него спросили: кто лучше—ты или собака? Он сказал: если я буду избавлен от наказания Господня, то я лучше собаки, а если нет, клянусь всевеличием и всеславием Господа, собака стоит ста таких, как я.

[42]

Передают, что Хасан говорил: слова четверых поразили меня—ребенка, пьяного, гермафродита (муханнас) и женщины. Его спросили: как это было? Он сказал: однажды я проходил мимо гермафродита и скинул с него платье. Он сказал: о хаджи, положение наше еще не прояснилось, ты не снимай с меня .платье, ибо лишь Господу ведомо, как сложатся дела впоследствии 36. И пьяного я видел, который шел по грязи, шатаясь и спотыкаясь. Я сказал ему: ступай тверже, несчастный, чтобы не упасть**. Он сказал: о ты, ступающий твердо, со всеми твоими .притязаниями [на любовь к Нему], если я свалюсь пьяный, я .выпачкаюсь в грязи, встану и отмоюсь, это легко. Бойся своего падения! Эти слова оставили глубокий след в моем сердце. И ребенок как-то нес лампу, а я сказал ему: откуда ты несешь этот свет? Тут лампу задул ветер. Он сказал: скажи, куда ушел этот свет, чтобы я ответил, откуда я принес его. И некая женщина с обнаженным лицом небывалой красоты, открытыми руками и заплаканными глазами жаловалась мне на мужа. Я сказал: сначала прикрой, лицо! Она сказала: я от любви к сотворенному [Богом] потеряла разум, и, если бы ты не упрекнул меня, я бы так и на базар отправилась. Каков же ты при всех своих притязаниях на любовь к Нему, если ты не смог не заметить наготу моего лица?! Этому я тоже удивился.

[43]

Рассказывают, что, когда он сходил с минбара, он выбирал несколько человек из своих приверженцев и говорил: давайте распространять свет! **. Однажды кто-то кроме указанных людей отправился с ним. Хасан сказал ему: ты возвратись.

[44]

Рассказывают, что однажды он сказал своим друзьям: вы похожи на сподвижников Пророка — мир ему! Они возрадовались. Хасан сказал: лицом и бородой, и ничем иным. Ибо, если бы вам довелось увидеть их, все они предстали бы сумасшедшими в ваших глазах, а если бы до них дошли тайные ваши помыслы, ни одного из вас не назвали бы мусульманином. Ведь то были вожди, что мчались на быстроногих конях, как птицы, летящих, как ветер, свистящих, а мы на ослах позади собственных бород тащимся.

[45]

Рассказывают, что к Хасану пришел бедуин и спросил его, что такое терпение. Хасан сказал: терпение бывает двух видов: первое относится к разным бедствиям, а второе—к тому, что запретил нам всеславный Бог,— и рассказал бедуину о природе терпения. Бедуин сказал: я не встречал большего праведника, чем ты **, и не слышал о более терпеливом, чем ты. Хасан сказал: о бедуин, моя праведность в целом основана на желании, а мое терпение—на скорби. Бедуин сказал: поясни мне свои слова, ибо ты привел мои убеждения в смущение. Он сказал: терпение мое в несчастьях или в покорности свидетельствует о страхе перед адом, и это—та же скорбь, а праведность моя в этом мире есть стремление к тому миру, и это—желание лучшей участи. Потом сказал: терпение того человека имеет силу, кто принимает свою участь, тогда терпение его—для Истины, а не для защиты плоти от ада, и праведность—для Истины, а не для того, чтобы попасть в рай, и это знак чистосердечия.

И сказал: знания человеку подобают благотворные, деяния — совершенные, и в этом надобно чистосердечие, а покорность подобает полная, и в этом надобно терпение. Когда первое, второе и третье обретено, не знаю, что после того могут с ним сделать.

И сказал: овца осведомленнее человека, ибо зов пастуха отвлекает ее от пастьбы, а человека глас божий не удерживает от желаний.

И сказал: общение с дурными делает поступки людей подозрительными в глазах хороших.

И сказал: если кто-то позовет меня пить спиртное, я отнесусь к нему лучше, чем к тому, кто зовет стремиться к мирскому.

И сказал: познание (марифат) наступает тогда, когда ты не находишь в себе ни крупицы вражды (хусумат).

И сказал: рай вечный—не за ничтожные дела земные, а за добрые намерения (ниййат).

И сказал: жители рая, когда впервые узрят рай, семьдесят тысяч лет пребывают в беспамятстве, дабы Господь всеславный им явился. Если величие Его узрят, опьяняются видом, наводящим ужас; если красоту узрят, погружаются в единение.

И сказал: помыслы суть зеркало, в котором ясно отражаются твои добрые и дурные дела.

И сказал: для всякого, у кого слова проистекают не от мудрости, они—сущее бедствие, и молчание всякое, что не от раздумья, покоится на вожделении и небрежении, и любой взгляд, брошенный не из стремления поучиться, это все забава и прегрешение.

И сказал: в книгах Мусы сказано: всякий человек, который удовольствовался малым, перестал нуждаться, а когда устранился от людей, обрел покой, а когда растоптал похоть, обрел свободу, а когда освободился от зависти, нашел в себе радушие.

И сказал: люди сердца всегда предпочитают молчание. Сначала говорят их сердца, и лишь потом—языки.

И сказал: в осмотрительности есть три степени (макам). Первая—когда раб божий ни слова не говорит иначе как по справедливости. Вторая—когда оберегает он члены свои от всего, на что гневается Господь. Третья — когда устремляется к тому, чему благоволит Господь.

И сказал: мискаль от крупинки осмотрительности лучше тысячи мискалей намаза и поста.

И сказал: мудрейшее из всех деяний—раздумье и осмотрительность.

И сказал: если бы я знал, что во мне нет лицемерия, из всего, что есть на земле, я имел бы самое драгоценное.

И сказал: противоречие между явным и тайным, сердцем и языком проистекает из лицемерия.

И сказал: ни одного правоверного нет среди ушедших и не будет среди тех, кто придет, кроме трепещущих от страха, как бы не стать лицемерами.

И сказал: каждый, кто говорит: я правоверный, на самом деле неправоверный. “Не очищайте же самих себя: Он лучше знает тех, кто богобоязнен!”37.

И сказал: правоверный тот, кто не суетлив и не таков, как собирающий дрова в потемках, то есть на того не похож, кто асе, что может делать, делает, все, что приходит на язык, говорит.

И сказал: у троих не бывает состояния отрешенности38— у обуреваемого страстями, развратника и неправедного имама.

И сказал: благочестивые деяния в состоянии отрешенности принимаются [Богом] как мольба о прощении, даже если ты не просишь отпущения [грехов].

И сказал: несчастен сын Адама, довольный жилищем, где за дозволенное — спрос, а за недозволенное — мучения.

И сказал: душа сына Адамова не расстанется с этим миром иначе как обремененная тремя печалями: первая—он не .насытился тем, что скопил; вторая—он не обрел того, на что .надеялся; третья—он не запасся необходимым для того пути, что открывается перед ним.

Кто-то сказал: такой-то отдает душу. Он сказал: не говори

так. Он уже семьдесят лет отдает душу, если и сейчас не отдаст, так до чего же он дойдет?

И сказал: нагруженные легко—спаслись, нагруженные тяжело — погибли.

И сказал: научил великий и всеславный Господь неких людей, что этот мир был дан им взаймы. Они долг отдали и налегке ушли.

И сказал: по мне—смышленый и знающий разрушает этот мир, чтобы на его развалинах возводить тот мир, а не разрушает тот мир и на развалинах его возводит этот.

И сказал: каждый, кто узнал Господа, любит его, и каждый, кто узнал этот мир, почитает его врагом.

И сказал: никакое вьючное животное не годится для жесткой узды в такой степени, как твоя [плотская] душа в этом мире.

И сказал: если хочешь увидеть, каким будет этот мир после твоей смерти, посмотри, каким он стал после смерти других.

И сказал: клянусь Богом, что не почитали кумиров иначе, чем из любви к мирскому.

И сказал: люди, что были прежде вас, знали цену тому Посланию, что пришло к ним от Господа. По ночам они обдумывали его, а днем поступали сообразно. А вы учились, но не поступали соответственно, огласовки и буквы исправили и тем сотворили себе разрешение на вход в бренный мир.

И сказал: клянусь Богом, что ни один человек, возлюбивший серебро и золото, не избегнет позора и унижения от Господа.

И сказал: всякий глупец, завидев скопище идущих мимо, не устоит на месте.

И сказал: всякий, кто приносит тебе слова людей, а твои слова уносит к другим, не заслуживает беседы.

И сказал: братья нам дороги, ибо они друзья религии, а семья—и домочадцы и дети—друзья этого мира и соперники религии.

И сказал: всему, что раб божий расходует на свое пропитание и пропитание матери и отца, будет счет, исключая лишь пищу, что он предлагает друзьям и гостям.

И сказал: каждый намаз, на котором отсутствует сердце, приближает к мучениям.

И сказали: что есть покорность? Он сказал: страх, что поместился в сердце, и сердце служит ему неотлучно. [46]

Сказали: один человек уже двадцать лет не приходит к общему намазу и ни с кем не беседует, устранившись ото всех. Хасан отправился к нему и спросил: отчего ты не приходишь к общему намазу и ни с кем не беседуешь? Тот ответил: прости меня, ибо я занят. Хасан спросил: чем ты занят? Тот сказал: ни одного мгновения у меня не проходит без того, чтобы Господь не явил мне свою милость и я не отблагодарил Его за это прегрешением. Замаливанием прегрешений я и занят. Хасан сказал: так и продолжай, ибо ты лучше меня.

[47]

У него спросили: было ли тебе когда-нибудь хорошо? Он сказал: однажды я находился на крыше дома, и соседка говорила мужу: почти пятьдесят лет я живу в твоем доме, все, что ни случалось, терпела и жару и холод сносила, лишнего не требовала и честь твою берегла. Лишь на одно я никогда не соглашусь—чтобы ты при мне другую выбрал. Я делала все это для того, чтобы ты смотрел на меня, а не заглядывался на других. Коли сегодня ты почтил вниманием другую, я попрошу защиты от позора у имама правоверных. Хасан сказал: тут мне стало хорошо, и слезы полились из моих глаз. Я поискал пример в Коране и нашел такой аят: “Поистине, Аллах не прощает, чтобы Ему придавали сотоварищей, но прощает то, что меньше этого, кому Он пожелает”39 — все грехи твои прощаю, но если краешком сердца ты возжелаешь другого и придашь его Господу в сотоварищи, никогда тебя не прощу.

[48]

Рассказывают, что один человек спросил его: каково? Он сказал: каково бывает людям посреди моря, когда корабль их разбился и каждый цепляется за доску? Тот сказал: тяжко им. .Хасан сказал: вот и мне так.

[49]

Рассказывают, что в общине был праздник и все смеялись и забавлялись. Он сказал: удивляюсь я людям, которые смеются, не ведая правды о своем состоянии.

[50]

Рассказывают, что он увидел человека, который на кладбище ел хлеб. Хасан сказал: он лицемер. Его спросили: почему? Он сказал: если человек подле этих усопших ублажает плоть свою, будто и не веря в загробный мир и смерть, это признак лицемерия.

[51]

Рассказывают, что на ночной молитве он сказал: о Аллах, ты осыпал меня милостями—я не благодарил Тебя, насылал на меня несчастья — я не терпел; за то, что я не благодарил, не лишай меня милостей, за то, что не терпел, не обращай мои несчастья в постоянные. О Аллах, что от Тебя исходит, кроме великодушия?!

[52]

А когда приблизилось время его кончины, он стал смеяться, а смеющимся его дотоле никто никогда не видел. При этом он повторял: какой грех, какой грех? С тем и преставился. Некий старец увидел его во сне и спросил: при жизни ты никогда не смеялся, что случилось на пороге смерти? Он сказал: я услышал голос: о царь смерти, обойдись с ним сурово, ибо один грех за ним еще остался. Я от радости рассмеялся, спросил, какой грех, и преставился.

[53)

Один преславный муж в ту ночь, когда Хасан отошел, увидел во сне, что небесные врата распахнуты и объявляют: Хасан Басри приблизился к Господу и Господь им доволен—да упокоит Аллах душу его?

Примечания:
17 А. Дж. Арберри перевел три эпизода из этого жития [12, с. I9-25]. Ал-Хасан б. Абу-л-Хаеаи ал-Басри родился в Медине в 642 г. и умер в Басре в 728 г. Один из первых подвижников-аскетов, он необычайно прославлен в суфийской традиции своей набожностью и отрицанием мирского.
Он причислен к наиболее почитаемым святым раннего ислама, а также считается основателем секты мутазилитов (‘Амр б. Убайд и Васил б. ‘Ата принадлежали к его ученикам). Наиболее детальный разбор его биографии и учения принадлежит X. Риттеру [13].
18 Умм Салама — мать пророка Мухаммада.
19 Имеется в виду Умар б. ал-Хаттаб (ум. 644) — халиф с 634 г., один из виднейших сподвижников Мухаммада.
20 Хасан (араб.) — букв. «красивый».
21 Имеется в виду А ли ибн Аби Талиб (ум. 661) — двоюродный брат и зять Мухаммада, в 656 г. избранный халифом. Шииты считают Али шервым имамом.
22 Этот сюжет хорошо известен, например, по сказкам «Тысячи и одной ночи» (см. [12, с. 20]).
23 Рабия (Раб и’а ал-Адавийа, ум 752 или 801) — прославленная суфийская проповедница. Наш перевод ее жития из «Тазкират ал-аулийа» см.: Древний и средневековый Восток. История, филология. М., 1983, с. 284-301.
24 Хаджжадж (Ибн Юсуф ас-Сакафи; ум. 95 г. х.) — губернатор Аравии и Ирака, известный своей жестокостью.
25 Муртада (араб.) — букв.»избранный», один из титулов халифа Али.
26 Вузу — ритуальное омовение лица, рук до локтей и ног.
27 Баб ат-ташт (араб. букв. «место таза») — «умывальня». 28 Мухаммад Кааб Гурази (VIII в.) — проповедник суфизма, упоминается у Аттара также в житии Фудайла б. ‘Ийада (ум. 803).
29 Умар II (‘Умар б. ‘Абд ал-‘Азиз, ум. 720) — багдадский халиф.
30 См. примеч. 5.
31 С а’ид б.Джубайр упоминается в книге аш-Шахрастани [9, с. 130] среди авторитетов секты мурджитов, которые «ставили деяние после намерения я веры (в истинность религии)» [9, с. 126] и «совершивших тяжкие грехи не считали неверующими» [9, с; 131].
32 Хабиб ‘Аджами — аскет и проповедник, его биография включена Аттаром в «Тазкират» [14, с. 49-55].
33 Абу ‘Амр бал-‘ Ала (ум. 770) — знаменитый авторитет по чтению Корана, многие годы живший в Басре. Рассказ переведен А. Дж. Арберри 112, с. 22].
34 Мечеть Хайф стояла на пути паломников недалеко от Мекки.
35 Последний из трех рассказов о Хасане, переведенных А. Дж. Арберри 112, с. 23].
36 Смысл истории объясняется, тем, что представление о полноценном человеке, который, ведя безгрешную жизнь, впоследствии попадает в рай, связано с мужским полом (например, в житии Рабий многократно подчеркивается, что праведная жизнь ставит ее в один ряд с мужчинами). Но человек не может судить сам, судит лишь Господь- таков, по-видимому, смысл нравственного урока, преподанного Хасану гермафродитом.
37 Коран 53:33.
38 Отрешенность (гайбат) толкуется в суфийских словарях как такое состояние человека, когда он отрешается от плотских наслаждений, но еще не свободен от них в полной мере.
39 Коран 4:116.

Литература:
1. Аверинцев С. С. Притча.—Краткая литературная энциклопедия. Т. 6. М.,1971.
2. Бертельс Е. Э. Избранные труды. Т. 3. Суфизм и суфийская литература. М., 1965.
3. Брагинский В. И. Хамза Фансури. М., 1988.
4. Григорян С. И. Из истории философии Средней Азии и Ирана VII—XII вв. М, 1960
5. Гуревич А. Я. Проблемы средневековой народной культуры. М., 1981.
6. Жуковский В.А. Жизнь и речи старца Абу Сайда Мейхенейского. СПб., 1899.
7. Ключевский В. О. Курс русской истории. Ч. 2. М., 1908.
8. Крымский А. Е. История Персии, ее литературы и дервишеской теософии.
9. аш-Шахрастани. Книга о религиях и сектах. Пер. с араб., введ. и коммент С. М. Прозорова. М., 1984.
10. Абдаррахман Джами. Нафахат ал-унс мин хадарат ал-кудс. Техран, 1958.
11. Ibn Khaldun. The Muqaddimah. An Introduction to History. Vol. 3. N. Y., 1958.
12. Muslim Saints and Mystics. Episodes from the Tadhkirat al-Auliya (“Memorial of the Saints”) by Farid al-Din Attar. Transl. by A. J Arberry Chicago, 1966.
13. Ritter //_Studen zur Geschichte der islamischen Fromigkeit. I. Hasan al-oasri.—UI. XXI (1933), S. 1—83.
14. The Tadhkiratu’l-Awliya of Shaykh Faridu’d-Din Attar. Ed. by R. A Nichol-son. Pt 1. L., 1905.

Суфизм в контексте мусульманской культуры», Москва, «Наука», 1989 г.// Чалисова Н.Ю. «Зикр Малика Динара» из «Тазрикат Ал-Аулийа» Фарид Ад-Дина Аттара.

http://www.upelsinka.com/Russian/text_zikr2.htm

Posted in Персоналии | Отмечено: , , , , | Leave a Comment »

C.Шварц. Два лика ислама

Posted by nimatullahi на Январь 24, 2003

(Отрывок из статьи А.Цветкова)


Впрочем, настало время поговорить о другой стороне ислама — напомню, что книга Шварца называется «Два лика ислама». В качестве полюса света, который он противопоставляет саудовскому «исламонацизму», Шварц выделяет культурно-историческую роль Османской империи, крах которой привел, на его взгляд, к катастрофе, и религиозное мировоззрение суфизма — разрозненных мистических школ, типичных для традиционного ислама.
Движение суфизма существует по крайней мере с VII века нашей эры, и у его истоков, как ни странно, стоит женщина по имени Рабия. Вначале это была аскетическая практика, которая вскоре пополнилась комплексом духовно-медитативных упражнений и превратилась в путь мистического единения с Богом, как правило в атмосфере тесных отношений с учителем, шейхом, главой школы или суфийского ордена. Это течение, расцвет которого совпал с культурным пиком исламской цивилизации, дало миру блистательную плеяду поэтов и мистиков, таких как Аль-Араби и Руми, а также ученых и философов. Поскольку внутренний путь просветления всегда был для суфиев неизмеримо важнее внешней обрядовой стороны, этой стороной сплошь и рядом сознательно пренебрегали, вплоть до того, что члены ордена «бекташи», знаменитые «вертящиеся дервиши» Османской империи, позволяли себе пить алкоголь.

Притом, что классическому исламу была свойственна неслыханная для тогдашнего христианского мира веротерпимость, суфии в этом отношении не имели себе равных. Классики суфийского движения с глубоким уважением относились к христианству и иудаизму, а некоторые из них полагали, что все религии в своей основе едины и сливаются в точке мистического экстаза. Этот экстаз в каждой школе суфизма достигался путем особого комплекса медитаций и упражнений и известен под общим названием «дхикр» — это слово в видоизмененном виде наверняка знакомо многим из моих радиослушателей, потому что известный круговой танец чеченцев, «зикр» — тоже вид суфийской медитации, хотя российское телевидение любит демонстрировать его как свидетельство безнадежной дикости кавказцев.

В Османской империи многообразие и свобода деятельности суфийских орденов была беспрецедентной. Хотя султан носил титул халифа и в этом качестве считался духовным главой всех мусульман мира, он никогда не вмешивался в реальную практику религии, а его, по сегодняшнему выражению, элитные войска, янычары, традиционно поддерживали тесные связи с орденом «бекташи».

Такая веротерпимость суфиев вовсе не означала безразличия с их стороны к судьбе ислама, о чем свидетельствует уже само преобладании дервишей в среде янычар. Суфии всегда были в первых рядах защитников и проповедников веры, и именно они в XVIII веке впервые принесли ислам на Кавказ.

Читая книгу Стивена Шварца, поначалу не удивляешься его горячей симпатии к суфизму. Именно суфизм с его свободой обрядовой практики с самого начала стал главной мишенью зверств ваххабитов, потому что противостоял всем их иссушающим и начетническим принципам. Репрессии, направленные против суфиев, были самыми жестокими и приобрели особый размах после падения Османской империи, хранившей их свободу.

Но эти симпатии Шварца, как мне кажется, несколько зашкаливают, и этому зашкаливанию я могу подобрать возможное объяснение. Мне кажется, хотя другие рецензенты этого не заметили, что Стивен Шварц, долгое время тесно общавшийся с суфийскими духовными вождями на Балканах и в США, в конечном счете сам обратился в суфизм, принял так называемую «инициацию». В списке благодарностей, приведенном в заключении книги, он особо выделяет живущего в США шейха ордена «накшбанди» Мухаммада Хишама Каббани, говоря о нем как о возлюбленном учителе и друге, «чья дружба освободила мое сердце, да пребудет на нем всегда благословение милостивого Аллаха». Не знаю, была ли эта предполагаемая инициация сопряжена с прямым обращением в ислам — в суфизме даже это допускает варианты. Но такая скрытая перспектива искажает историческое восприятие и приводит к довольно странным оценкам событий и личностей.

Так, фигура иранского айятоллы Хомейни, впервые открывшего Западу глаза на угрозу исламского фундаментализма, в описании Шварца выглядит почти безобидной. Хомейни, конечно же, был представителем шиитской ветви ислама, предмета особой ненависти ваххабитов. Кроме того, Хомейни с почтением относился к классикам суфизма и даже писал в свое время стихи с комплиментами в их адрес. Шварц справедливо утверждает, что шиитский вариант фундаментализма, вопреки опасениям Запада, никогда не мог стать экспортным в исламском мире, где все больше преобладает ваххабизм. Но это вовсе не лишило его способности быть вдохновляющим примером, а практика самопожертвования ради религии, достигшая сегодня эпидемических масштабов, введена именно шиитами, а не последователями Ваххаба.

Другая любопытная черта книги Шварца — резко противоположное отношение к двум довольно сходным авторитарным светским государствам — Турции Кемаля Ататюрка и Египту Гамаля Абделя Насера. К первому он не скрывает своей ненависти, а ко второму относится весьма снисходительно. Все становится на свои места, если вспомнить, что Ататюрк запретил суфизм, а Насер, боровшийся с фундаментализмом ваххабитского толка, суфиев не трогал.

Россия на протяжении своей истории тоже сыграла огромную и далеко не положительную роль в кризисе ислама. Ее первые набеги на Кавказ в XVIII веке, недавно обращенный в суфийскую разновидность ислама, породили легендарную фигуру сопротивления, шейха Мансура, в конечном счете сосланного в Соловки. Легендарность заключается в том, что этот суфийский лидер был, по некоторым сведениям, обращенным в ислам итальянским священником-францисканцем, хотя сами суфии утверждают, что это был чеченец по имени Ушурма. Знаменитый имам Шамиль тоже был дервиш, из ордена «накшбанди». Вековая борьба России с исламом, на Кавказе, на Балканах и в Средней Азии, была фактически войной с суфизмом, его рьяно искореняли и при советской власти — не слишком удачно, как свидетельствует сохранение «зикра» среди вайнахов. Тем не менее, вековые усилия приносят свой плод, суфизм отступает, и на его место просачивается ваххабизм. Показательно, что в свое время Ибн-Сауд одним из первых установил дипломатические отношения с Советским Союзом, несмотря на закрепившуюся за Россией репутацию смертельного врага ислама.

Афганистан, по словам Стивена Шварца, обернулся катастрофой для ислама прежде всего по вине Советского Союза, но также и Соединенных Штатов, которые, не разобравшись в ситуации, фактически отдали страну под власть экстремистского культа талибов, родственного ваххабитам и нашедшего у них покровительство.

Заключительные страницы книги Стивена Шварца — одни из самых мрачных. По его словам, тоталитарный культ ненависти, пропагандируемый и финансируемый из Эр-Рияда, сегодня распространился по всей планете и присвоил себе право говорить от лица всего ислама. Он первенствует практически во всех мусульманских организациях США. Что же касается России и Средней Азии, трудно найти место без мечети, построенной на саудовские деньги, а вместе с ней обычно приходит имам из ваххабитского «медресе» и проповедь нетерпимости.

Исторически ислам действительно имел два обличия, но сегодня, во многом благодаря нашей собственной жестокости и глупости, мы видим одно, лицо ненависти, и от него не скрыться. Чудовище Франкенштена обрело свободу и обернулось против своего фактического создателя.

Алексей Цветков

http://euro.svoboda.org/programs/AD/2002/AD.120302.asp

Posted in Исследования, Общие сведения | Отмечено: , , , , , | Leave a Comment »