Архив электронного журнала «Суфий»

Posts Tagged ‘Сасаниды’

Нишапур и Омар Хайям

Posted by nimatullahi на 12 мая, 2003

Нишапур и Омар Хайям.

Мухаммад Али Эслами Нудушан.
Доктор литературы и истории, профессор Тегеранского университета .

Не все города Ирана по степени поучительности
своей истории и множества памятных событий могут сравниться с Нишапуром. Это был величественный и прекрасный город, но неумолимое время подвергло его испытаниям, подобно героям с трагической судьбой. Он прошел через периоды величайшего расцвета, трагедий и страшный падений. Сегодня Нишапур — средней величины город, ничем не отличающийся от других городов Ирана такого масштаба.

Сразу за городской чертой, там, где начинаются посевы, как будто возникает мелодия былого величия, красоты и расцвета древнего Нишапура. Обширное плодородное поле здесь окружено величественными горами, а воздух напоен запахами пряного хмеля и какой-то особой субстанцией, источающей фимиам связанных с этим городом воспоминаний и приключений.

Сведения о площади и величии древнего Нишапура в определенной мере преувеличены, но по сей день в народе бытует множество легенд об удивительной судьбе города. Жители Нишапура уверены, что когда-то расстояние от одной окраины города до другой составляло восемь фарсахов («фарсах» — мера длины, равная шести километрам) . Крайними точками был район Кадамгах и гора, в рудниках которой добывалась бирюза. Эти сведения основываются на исследовании многочисленных развалин древних городских кварталов, многие из которых скрываются под землей. В течение всей истории существования город несколько раз менял местоположение, поэтому не исключено, что руины древнего Нишапура действительно следует искать на обширной площади.

Можно встретить группы местных крестьян, ведущих раскопки в пригороде. Керамические или фарфоровые изделия и другие предметы антиквариата они ищут на арендуемых земельных участках, которые давно уже перестали быть плодородными. Безработица заставляет заниматься делом, приносящим мизерные доходы. Люди роют землю в отчаянном стремлении заработать на жизнь.
Примечателен расположенный здесь холм под названием Тарабабад, на котором, по преданиям , находится дворец Алп Арслана (1063 — 1072 годы), сельджукского правителя. Не о нем ли писал Омар Хайям?

Этот старый дворец называется — мир.
Это царский, царями покинутый пир .
Белый полдень сменяется полночью черной ,
Превращается в прах за кумиром кумир.

Извлеченные из-под земли предметы, которые некогда были частями колодцев, подземных и наземных искусственных стоков, стен и бань, повествуют о том, что когда-то здесь стояли величественные здания. Встречаются черепки, обломки кафеля, стекла, человеческих костей, а в одном месте проглядывает внушительный слой зеленовато-желтой почвы. По словам местного жителя, это — отложения банных стоков. На другом месте видны следы от трех тануров (печей для выпечки хлеба). Удивляет огромное количество колодцев. На одном участке в 100 квадратных метров можно насчитать до 12 колодцев. Говорят, что во дворах простых людей имелось по несколько колодцев, предназначенных для слива нечистот, хранения питьевой воды и снега , для сбора мусора (ибо огромная площадь города затрудняла вывоз мусора за пределы живых кварталов). В богатых дворах было до 6 колодцев, в том числе и для хранения драгоценностей. Густонаселенный город изобиловал колодцами. По одной версии , когда монголы направили потоки речной воды в Нишапур, именно наличие такого большого количества колодцев привело к оседанию почвы и разрушениям.

Многих удивляет наличие колодцев с очень незначительным диаметром (65 сантиметров, что в два раза меньше обычного). Неизвестно, какими инструментами пользовались люди, ибо обыкновенной лопатой и мотыгой делать подобные сооружения с довольно ровными стенами невозможно. Предполагают, что жителям города были известны сверла или какие-либо другие приспособления, при помощи которых и строились такие колодцы .

Кроме того, здесь есть большие водосточные керамические трубы, стены из обоженного кирпича, которые сравнительно хорошо сохранились. Говорят, что несколько лет назад здесь был найден огромный кувшин для хранения вина.

На небольшой площади у подножия холма была посеяна пшеница, и ее всходы выглядели более густыми и зелеными, чем на других участках, казалось, что они питаются соками из человеческой плоти. Цветущие луга, керамика, части глазурованной посуды, человеческие кости соседствуют здесь, воскрешая хайямовские образы, воспетые, например, в таком рубаи :

Каждый розовый , взоры ласкающий куст
Рос из праха красавиц, из розовых уст.
Каждый стебель, который мы топчем ногами,
Рос из сердца , вчера еще полного чувств .

Хайям жил в период расцвета Нишапура и как будто именно для того, чтобы воспеть славу города и одновременно предсказать его будущее. Действительно, нужен был поэт-математик, философ-астроном, человек с пытливым умом, достигший вершин всех наук своего времени, чтобы вести разговор об исторической судьбе Нишапура и творить кристально чистые по всем канонам литературы бессмертные четверостишия.

А теперь для того, чтобы проследить, как отражалась жизнь Нишапура в рубаи Омара Хайяма и ,наоборот, как сама жизнь города повлияла на его рубаи, приступим к рассмотрению трех периодов в истории Нишапура.

Нишапур до Хайяма.

Один из известных иранских историков Абу Абдуллах Мухаммад Нишапури в своей книге «История Нишапура», написанной в 1015 году , отмечает : «Первым, кто построил Кохандиз (часть Нишапура), был Ануш ибн Шис ибн Адам (мир ему !). Он основал его на большом белом камне. Прошло некоторое время, и Кохандиз разрушился. Ануш ибн Шис ибн Адам построил его вновь. На этот раз он был разрушен бурей (имеется в виду времена пророка Нуха (библейского Ноя). После чего до времен Эраджа, сына Фаридуна (полулегендарного иранского правителя), все здесь оставалось без изменений ….» А затем автор продолжает : «Афрасиаб — чародей при помощи многочисленного войска победил Иран, разрушая города пленял и грабил людей. Во время своего похода он дошел до окрестностей Кохандиза, остановился — никакого города здесь не было. Он внимательно осмотрел все вокруг и заметил обширную местность между двумя зелеными и красивыми горами с множеством родников, плодоносных деревьев и лугов. Он был поражен этой красотой и построил там крепость Ало-Кохандиз с крепкими стенами, обеспечив ее всем необходимым…»

Как гласит молва, город под воздействием наводнений и других катаклизмов несколько раз разрушался, но строился заново. Афрасиабу, этому разрушителю городов, место приглянулось, и он здесь построил город.

А теперь обратимся ко времени Шапура I (242 — 273 годы), царя из династии Сасанидов, считающегося основателем Нишапура. По словам автора «История Нишапура», «он покорил страны Запада и Востока. Он основал древний город Нишапур вокруг Кохандиза, мобилизовал много строителей и работников и повелел им рыть глубокую канаву (ров) вокруг города.
Подданные испытывали неимоверные трудности. Он приказал надзирателям ежедневно до восхода солнца быть на месте строительства и каждого , кто своевременно не явится на работу , живым хоронить в городских стенах . Все так и было . Народ подвергался пыткам и мучениям . По истечению многих лет внутри разрушенных стен обнаружили большое количество человеческих костей …» . Тюрки еще раз предприняли попытку захватить Нишапур . «Народ стонал от этой смуты» . Шапур разгромил и выдворил тюрков из Ирана , после чего объявил Нишапур своей столицей и приступил к его благоустройству : «…город имел большие ворота с четырех сторон — восточные , западные , северные и южные . Да приказал он архитекторам построить эти ворота таким причудливым образом , чтобы при восходе и заходе солнца через них в город проникали солнечные лучи . Назвал его своим именем , и этот город долгие времена сохранялся в первозданном виде» .

Хайям хорошо знал историю своего города , мифологию и предания о нем . Описания войн , нашествий , потопов , связанных с Нишапуром, он бережно хранил в своей памяти . Во времена Хайяма было больше источников , связанных с Нишапуром , для изучения его древней истории и мифологии , и в этом отношении ученый был лучше информирован , чем мы , современные читатели .

Разве сведения автора «Истории Нишапура» , который описал процесс строительства , эксплуатацию людей и вид оставшихся внутри городских стен человеческих костей , не могли оказать влияние на Хайяма и его творчество ?

В той же книге сказано , что «Нишапур со дня основания 18 раз подвергался разрушению …» (имеется в виду период до написания книги , то есть до XI века) . Можно догадаться , что знание подобного факта оказало определенное влияние на выбор общего направления мыслей Хайяма и на то , то сегодня определяют как «философию Хайяма» . Кроме того Э город расположен в сейсмически активной зоне , и можно быть уверенным в том , что нишапурский мыслитель опирался не только на письменные или устные сведения о землетрясениях , но и на собственные наблюдения разрушительного буйства природной стихии . Можно также предполагать , что философские размышления Хайяма о смерти навеяны историческим прошлым Нишапура и последствиями землетрясений , ураганов и войн , уносивших сотни и сотни молодых жизней :

Подыми пиалу и кувшин ты , о свет моих глаз ,
И кружись на лугу , у ручья , в этот радостный час ,
Ибо много гончар-небосвод луноликих и стройных
Сотни раз превратил в пиалу и кувшин — сотни раз .

*******
И пылинка — живою частицей была ,
Черным локоном , длинной ресницей была ,
Пыль с лица вытирай осторожно и нежно :
Пыль , возможно , Зухрой яснолицей была .

Смерть в юном возрасте как бы доказывает бессмысленность жизни и бренность этого мира . Но , с учетом того , что более естественной является кончина в старости , Хайям рассматривает гибель людей в молодом возрасте , скорее всего , как результат войн и природных катаклизмов. Он вспоминает именно молодых людей , уход в небытие которых сам по себе поучителен и болезненно ощутим . Хайям объединяет их понятием «драгоценная жемчужина» или «бесценный камень» .

Небосвод ! Ты тиранишь и губишь людей ,
Мы устали от зла и неправды твоей .
Распороть бы , земля , твое черное брюхо —

Сколько в нем заблистает бесценных камней .

Судя по некоторым четверостишиям Хайяма , им владеет мысль о наступлении внезапной смерти . Можно ли согласиться с тем , что поводом для его беспокойства служат сейсмическая неустойчивость города и вытекающие из этого последствия ?

Те , кому была жизнь полной мерой дана ,
Одурманены хмелем любви и вина ,
Уронив недопитую чашу восторга ,
Спят вповалку в объятиях вечного сна .
*******
Ты благ мирских не становись рабом ,
Связь разорви с судьбой — добром и злом .
Будь весел в этот миг . Ведь купол звездный
Он тоже рухнет . Не забудь о том .
********
Не дадут осмотреться в житейском углу ,
Свет покажут — и вновь отправляют во мглу .
Не успеешь понять своего назначения ,
Как уже превратишься в песок и золу .

С чувством горечи описывает Хайям смерть юношей и красавиц. С таким же эмоциональным пафосом он изображает и неминуемую смерть шахов и сановников . И спрашивает себя : куда подевались эти могущественные и гордые люди ? Они также покоятся в земле наподобие нищих и попрошаек . Во что превращен их прах ? В кувшины или кирпичи ? Или на нем растет трава ? Вот он контраст между земным величием шахов , визирей и равным с другими людьми положением после смерти . Перед смертью все равны — что шах , что нищий . Для Хайяма — это неопровержимое доказательство бренности мира и тщетности земной жизни :

Я вчера наблюдал, как вращается круг,

Как спокойно, не помня чинов и заслуг,
Лепит чашу гончар из голов и из рук,
Из великих царей и последних пьянчуг.

Таково же с позиции Хайяма противоречие между быстротечностью жизни и вечностью:
Жизнь пройдет, и суду неподвластна она,
Власть и слава — мираж без любви и вина.
После нас в небесах будут так же сменяться
Узкий серп, полумесяц, царица-луна.
********
Лунным ясным сиянием весь мир озарен,
Миг лови — радуй сердце, будь пьян и влюблен.
Мы уйдем — станем прахом, нас мир позабудет.
А луна, как всегда, озарит небеса.

Он вспоминает о великих шахах и правителях, таких как Джамшид, Фаридун, Кавус, Бахрам и Парвиз, каждый из которых был правителем обширных земель и от которых остался лишь только прах:

Ранним утром, о нежная, чарку налей,
Чанг настрой и на чанге играй веселей.
Ибо в прах превратило и Джама, и Кея
Это вечное круговращение дней.
*******
Мудрый старец, рассветает! Встать тебе пораньше надо.
Юноша там землю пашет, не спускай с него взгляда. Ты скажи и посоветуй: «Сей нежней, нежнее чадо,
Это ведь глаза Парвиза, мозг великого Кубада».

Предметом различных научных и литературных исследований стало влияние Фирдоуси и его «Шахнаме» на образ мыслей и творчество Омара Хайяма. Здесь следует добавить, что другая причина особого внимания Хайяма к героям «Шахнаме» заключалась еще и в том, что он (как и Фирдоуси, родившийся в городе Тусе, недалеко от Нишапура) был выходцем из Хорасана, поэтому многие описанные в поэме события для него стали более ценными и колоритными.

При завоевании арабами в середине VII века Нишапур не подвергся разрушениям. Но позже благодатный климат, богатство, отличавшие Нишапур от других городов Хорасана, а также его важное географическое и стратегическое положение, способствовали тому, что он стал ареной конфликтов и борьбы между различными правителями и военачальниками. Приходили и покидали город различные правящие династии, и каждая смена властителей сопровождалась убийствами и разрушениями. Нишапур до времен Хайяма был свидетелем падения правящих династий Тахиридов (861-872 годы), Саффаридов (872-903 годы), Саманидов (903-999 годы) и Газневидов (962-1040 годы). Абумуслим (721-758 годы, видный иранский полководец, правитель Хорасана, помогавший Аббасидам прийти к власти в халифате), будучи знаменитым и благородным, предательски был казнен; Амру Лайса (900-902 годы, саффаридский правитель) постигла такая же судьба. Великие и мудрые визири, такие, как Фазл и Джа\’фар Бармакид, Фазл Бен Сихл и Хасанак (уроженцы Хорасана, визири при дворах аббасидских халифов и Газневидов) также были предательски казнены. А все их имущество разграблено или конфисковано.

Вероятно, образ Хасанака, уроженца Нишапура, был весьма близок Хайяму. Во времена Омара Хайяма многочисленные дворцы, построенные Хасанаком, еще сохранялись, а у стариков, хорошо знавших этого мудрого политика, было много воспоминаний о нем. Хайям, несомненно, читал «Тарихе Бейхаки» (книга известного иранского историка, литератора и математика XI века Абульхасана Али ибн Зейда Бейхаки, уроженца Хорасана), в которой указывалось на огромные богатства Хасанака. В книге говорилось: «Не было никакой пользы от такого количества рабов, плодородных земель, золота, серебра и драгоценностей».

Не стало Хасанака и казнившего его, и присвоившего его богатства Султана Мас\’уда (1041-1050 годы). Бейхаки, описывая Хасанака, висевшего на виселице, говорит: «Хасанак остался один, как в то время, когда вышел из утробы своей матери».
Наверное, нижеследующий рубаи Хайяма созвучен именно такому состоянию великого визиря:

Все пройдет — и надежды зерно не взойдет,
Все, что ты накопил, ни за грош пропадет.
Если ты не поделишься вовремя с другом —
Все твое достоянье врагу отойдет.

Конечно, констатация нескольких исторических фактов вовсе не означает, что Омар Хайям не интересовался событиями, происходившими вне Нишапура и Хорасана, или не имел информации о них. Просто природные явления и исторические события, связанные с родиной, несомненно, оставили более заметный след в его творчестве.
Нишапур во времена Хайяма .

При жизни Омара Хайяма Нишапур был одним из великолепнейших городов Хорасана. Нам известно, что период расцвета Нишапура наступил во времена Абдоллаха Тахира (828-844 годы) из династии Тахиридов, который объявил этот город своей столицей. Затем Амру Лайс и Саманидские эмиры, столичным городом которых также был Нишапур, возвеличили его. Историки, географы и путешественники, писавшие о Нишапуре за век до Хайяма и в период его жизни, единодушны в оценках Нишапура как богатого города. Этот район отличался благоприятным климатом, он располагал большими водными ресурсами. В городе были широкие и красивые улицы, базары с изобилием товаров, библиотеки, величественные дворцы и мечети. Неизвестный автор книги «Худудал-А\’лам» (ее полное название — «Худудал-А\’лам мин аль-Машрик илал Магриб» — «Просторы мира от Востока до Запада», написана в 983 году), посетивший Нишапур за 50 лет до рождения Хайяма, характеризует его как «крупнейший и богатейший город Хорасана». А имам Хаким, автор книги «Тарихе Нишапур», приводит следующее его описание: «Город имел 47 махаллов (районов). В одной средней по величине махалле с названием Джулахакан было более 300 улиц». Если эти данные считать достоверными, то можно прийти к маловероятному результату: количество улиц Нишапура должно было приблизиться к 14 тысячам. И если допустить, что на каждой из этих улиц имелось как минимум 20 домов, а в каждом доме проживала семья из пяти человек, тогда во всем городе насчитывалось бы 1,5 миллиона жителей.

В книге автора времен Саманидов — Мокаддаси «Кетаб-уль-такасим фи ма\’рифат-уль-акалим» («Книга разделения по познанию стран») говорится о наличии в Нишапуре 42 махаллов. Он пишет: «Некоторые из махалл равнялись по площади половине Шираза, и только количество больших улиц, заканчивавшихся воротами, равнялось 50…» А с учетом того, что Шираз во времена Мокаддаси (X век) был сравнительно крупным городом, можно считать Нишапур огромным городом. По словам западного историка Лестренджа, автора книги «Историческая география территорий восточного Халифата», Шираз в X веке «имел около одного фарсаха ширины; в нем были тесные, но очень многолюдные базары, город насчитывал восемь крупных ворот…»

Можно утверждать, что по площади и численности населения Нишапур в восемь раз превосходил Шираз. Книга «Маджмал-ут-таварих вал кисас» («Краткие истории и предания») неизвестного автора, написанная в 1126 году, содержит сведения о наиболее важных моментах истории Ирана и стран Востока с древнейших времен до начала XII века. Упоминая Нишапур, он пишет: «В Хорасане не существовало города крупнее Нишапура; он был благоустроенным и процветающим до времен покойного султана Санджара (1118-1157 годы, один из сельджукских султанов). Площадь города в X веке предположительно составляла один квадратный фарсах. Он состоял из трех частей: основная, цитадель и пригород. Цитадель имела двое больших ворот, а город в целом — четыре.

Два самых знаменитых базара города соответственно назывались «Марба\’ае бозорг» («Большой квадрат») и «Марба\’ае кучек» («Малый квадрат»). Кроме того, представители каждой профессии и каждого из ремесел имели свои небольшие базары. Воды одноименной реки вращали 70 мельниц. Город обеспечивался водой из системы подземных оросительных каналов и многочисленных родников. Длина реки в черте города равнялась фарсаху.

Жители древнего Нишапура считали его лучшим городом мира и поэтому называли «Акбаршахром» («Великим городом»). Упомянутый имам Хаким отмечает: «В книгах древних мыслителей утверждается, что Нишапур — одно из наилучших мест обитания. Климат умеренный, там не очень жарко и не очень холодно. В отличие от других стран, здесь нет нестерпимой и пагубной жары».

Ибн Хавкаль (Абуль Касим Мухаммад Багдади, известный путешественник, умер в 977 году) был уверен в том, что «… по всему Хорасану не было города по благоприятности климатических условий равного Нишапуру». В книге «Тарихе Нишапур» его водные ресурсы характеризуются следующим образом: «В городе более трехсот родников и каналов с питьевой водой, и, если можно было бы собрать все эти запасы воедино, они превосходили бы по объему Сайхун (Сыр-Дарью) и Джейхун (Аму-Дарью). С двух сторон города, кроме каналов, по берегам которых расположены селения, имеются еще четыре тысячи родников».

Нишапур славился сладостями и изобилием фруктов. Об этом есть заметки имама Хакима: «… Фрукты ни в каком другом городе не сохранялись круглый год, разве что в Нишапуре, где можно было в течение 9 или 10 месяцев во всех домах и на базарах найти свежие виноград и дыни».
Самым значительным зданием города была соборная мечеть, построенная якобы Абумуслимом, реконструирована и отремонтирована во времена правления Мансура Тахира и Амру Лайса. Имам Хаким об этом пишет так: «Площадь соборной мечети равнялась 30 джарибам (джариб — мера земельной площади, равная одному гектару), в ней имелась тысяча колонн, там одновременно могли совершать молитву 60 тысяч человек…» Затем автор рассказывает о водных ресурсах, бассейнах, снегохранилищах, зеленых насаждениях вокруг мечети и добавляет: «…В мечети было более 100 человек обслуживающего персонала и сторожей; в одной из ее частей стоял дом с двенадцатью колоннами, с очень оригинальной архитектурой, шестью мраморными колоннами и двумя колоннами из дерева, привезенного с берегов Тигра, украшенными черно-белой инкрустацией, а также четырьмя колоннами из жженого кирпича и алебастра. Потолок и колонны были расписаны золотом… По всему Хорасану не было более добротного здания. А построил его Абумуслим». Затем автор приводит описание минарета мечети и отмечает, что Мансур Тахир, племянник Абдуллаха Тахира, ликвидировал минарет, построенный Абумуслимом, и построил другой «…более высокий и мощный, чем первый, и украсил его позолотой. При строительстве использовались инженерные методы, позволяющие из-под свода минарета наблюдать за сменой дня и ночи. В свою очередь, Амру Лайс снес это сооружение и построил на его месте другой минарет».

Затем автор приводит описание еще одного минарета, построенного Хумар-Тегином (Газневидским правителем в XI веке). Минарет «…был грандиозным, удивительно привлекательным, подобного которому нигде не существовало» и «построили его с применением такого оригинального метода, что при дуновении ветра он приходил в движение, но был прочным и не разрушался, и даже ни один кирпич в нем не подвергался порче».

Лестрендж, ссылаясь на Мокаддаси, называет основателем мечети Амру Лайса. Лестрендж пишет: «Соборная мечеть имеет четыре зала и, как мы уже отметили, относится ко времени Амру Лайса Саффарида. Крыша мечети покоится на кирпичных колоннах, вокруг нее расположены три портала, а стены большого здания мечети украшены кафелем с позолотой; в самой мечети 11 дверей, мраморные колонны, потолок и стены аккуратные и со специальными украшениями».
По всей вероятности, эта мече
ть во времена Хайяма сохранялась в первозданном виде. В целом Нишапур в период жизни Хайяма был более благоустроенным и величественным, чем в X веке.

Примечательная черта города — наличие в нем огромного числа гончаров и процветание торговли керамическими изделиями — кувшинами, чашами и т.д. Гончары, которых можно было найти на любой улице, и керамическая посуда, имевшаяся во всех домах, особенно для изготовления, хранения и питья вина, давали пищу творческой фантазии Омара Хайяма, сочинявшего все новые поэтические символы и художественные метафоры:

Я кувшин что есть силы об камень хватил.
В этот вечер я лишнего, видно, хватил.
«О несчастный! – кувшин возопил. – И с тобою
Точно так же поступят, как ты поступил!»
*******
Этой чаше рассудок хвалу воздает,
С ней влюбленный целуется ночь напролет.
А безумный гончар столь изящную чашу
Создает — и об землю без жалости бьет!
*******
Сей кувшин , принесенный из погребка ,
Был влюбленным красавцем из в былые века.
Это вовсе не ручка на горле кувшинном —
А обвившая шею любимой рука .
*******
Когда тело мое на кладбище снесут —
Ваши слезы и речи меня не спасут .
Подождите , пока я не сделаюсь глиной ,
А потом из меня изготовьте сосуд .

Выше говорилось о благоприятном климате , богатых и качественных водных ресурсах , о плодоносных деревьях Нишапура времен Хайяма . В его рубаи слышны отголоски этой благодати :

Мир сияет , блестит как кувшин золотой ,
Он пленил , опьянил нас своей красотой .
Жаль , что конь под седлом и всегда наготове ,
Чтобы смертных умчать безвозвратной тропой .

*******
Не холоден , не жарок день чудесный .
Цветы лугов обрызгал дождь небесный .
И соловей поет — мы будем пить !-
Склоняясь к розе , смуглой и прелестной .

Нишапур находился на широкой равнине . Горы расположены далеко от города , виден горизонт . Весной , когда идешь по этим просторам, перед взором открываются широкие поля ; горизонт , далекие горы и небо с зеленоватым оттенком — все это заставляет задуматься над смыслом жизни и одновременно навевает успокоение и грусть .

Сочные травы и яркие цветы , тихие и покорные , побуждают поверить , что и им присущи человеческие чувства и разум .
Хайям , подобно другим персидским поэтам , из всех времен года предпочитает весну , — время , насыщенное жизнью , волнениями и одновременно грустью от сознания неминуемой смерти и бренности бытия . Разве весна не является откровенным и косвенным указанием на непостоянство жизни , которая начинается с молодости и цветения , достигает лета зрелости и осеннего листопада и подвергается нашествию смертоносной зимы ? Можно представить себе , что Нишапур с садами , весенними цветами , разнообразными травами и плодородными полями представлял собой подходящий объект для художественной палитры ощущений и мыслей , особенно в пору дождей , когда весна сверкает во всей красе , с другой стороны , дожди навевали поэту чувства огорчения и скорби . Все это очень эффектно , живо и одновременно с оттенком грусти и разочарования звучит в устах Хайяма :

Когда плачут весной облака — не грусти .
Прикажи себе чашу вина принести .
Травка эта которая радует взоры ,
Завтра будет из нашего праха расти .

*******
Под весенним дождем расцветает тюльпан ,
Почему же с утра я печален и пьян ?
Мы сегодня любуемся свежими травами —
Завтра наши могилы покроет бурьян .

Хайям был свидетелем таинственных и несвоевременных смертей четырех правителей того времени . Алп-Арслан был убит в возрасте 34 лет человеком по имени Юсуф Кутвал . Его сын Маликшах прожил всего лишь 38 лет и также умер при загадочных обстоятельствах . Баркиярук , сын и наследник Маликшаха , прожил всего 25 лет , а его брат Мухаммад покинул этот мир в 37 лет . Все они , будучи могущественными людьми , погибли в расцвете сил и величия . Разве их судьба могла не привлечь внимания нишапурского мудреца ? Скорее всего , он имеет в виду подобные поучительные моменты , когда говорит :

Океан , состоявший из капель , велик .
Из пылинок слагается материк .
Твой приход и уход — не имеют значенья .
Просто муха в окно залетела на миг .

Действительно , что стало с той гордостью , величием и высокомерием ? Какая польза от всех кровопролитий , столкновений и вражды ? Ведь приход человека в этот мир мимолетен !

Нишапур после Хайяма .

Для Нишапура , достигшего во времена Хайяма кульминации в своем развитии , осле смерти мудреца начался трагический период . 20 лет спустя после кончины поэта , в 1146 году , в результате землетрясения старая часть города была полностью разрушена ; оставшиеся в живых переселились в другой район Нишапура под названием «Шадях» . Затем , восемь лет спустя , в 1154 году в город вошли огузы . У автора книги «Рахат-ус-Судур» , иранского историка XI века Абубакара Мухаммада Рованди , есть описание результатов их нашествия : «Вначале жители Нишапура убили некоторых из них . Когда огузы узнали об этом , то обрушились с карой на горожан . Часть жителей укрылась в соборной мечети .

Огузы убили очень много жителей и сожгли большую мечеть «Мутарраз» , в которой молились две тысячи мусульман . В свете огромного пожарища огузы продолжали до наступления дня грабить город и захватывать людей. Затем , когда все было разграблено , они начали искать погреба , разрушать жилые дома и истязать пленных , чтобы добраться до тайников с драгоценностями ; днем многие горожане спрятались в колодцах , арыках и старых подземных каналах ; в результате было убито много тысяч людей , точное число которых никому не известно…»

После того , как огузы покинули город , жители Нишапура начали убивать друг друга . Рованди пишет : «После ухода огузов прежняя ненависть сохранилась . Каждую ночь какая-либо группировка из одного квартала сжигала дома и иные объекты в другом квартале. И это продолжалось до тех пор , пока полуразрушенные огузами здания не превратились в холмы ; начался голод , свирепствовала эпидемия чумы ; те , кто спасся от огузов , находили смерть от голода и болезней … »

После землетрясения и нападения огузов часть города опустела . Оставшиеся в живых собрались в одно из сохранившихся центральных районов города ( в Шадяхе ) и там начали вновь обустраиваться . Очередное землетрясение произошло в 1209 году . И , тем не менее , известный историк XII-XIII веков Шахабуддин ибн Абуаддоллах Йакут , побывав в городе в 1217 году , утверждает , что даже после землетрясений и нападения огузов по всему Хорасану не было места красивее и лучше Нишапура .

Спустя 100 лет после смерти Омара Хайяма и 70 лет после нашествия огузов город захватили воины Чингисхана . До этого времени Нишапур развивался , и хотя еще не достиг своего былого величия , по-прежнему сохранял пальму первенства среди самых процветающих городов Хорасана .

Жители Нишапура , ранее сдавшие город монголам без боя , после прихода Джалалиддина Хорезмшаха избрали его своим предводителем , восстали и убили монгольского наместника .

Монгольский полководец Толе направил для покорения Нишапура отряд во главе с Тагаджаром , зятем самого Чингисхана . После трехдневной осады города Тагаджар был убит , и монгольское войско отступило .
Сам Толе в то время осаждал Мерв . После его захвата Толе с огромным , хорошо вооруженным войском , оснащенным еще и камнеметательными орудиями , устремился к Нишапуру и окружил город . Несмотря на самоотверженное сопротивление жителей , город был взят , и монголы приступили к массовому уничтожению жителей . Ата Малик Джувейни (иранский историк XI века) пишет : «Чтобы отомстить за смерть Тагаджара (зятя Чингисхана) , было приказано разрушить город и превратить в поле , не оставлять в живых даже кошек и собак . И дочь Чингисхана , которая была женой Тагаджара , прибыла в город со своей свитой и приказала убить каждого . Оставили в живых тогда всего 400 ремесленников , которых увезли в Туркестан … Перед тем , как отправиться в Герат , Толе приказал поставленному там правителю убивать любого , кто остался в живых … ».

Аббас Икбал в своей книге «Тарихе Иран» («История Ирана») приводит такие факты : «Утверждают , что воины Толе направили поток реки (перегородив прежнее русло дамбой ) в город . В течение семи дней река смыла в городе все и сравняла его с землей . Погибших в Нишапуре насчитывалось 1570000 человек» .

Конечно , эта цифра вызывает некоторые сомнения , но в том , что Нишапур действительно до основания был разрушен монголами , а его население полностью истреблено , никаких сомнений нет . Автор «Тарихе Джаханкоша» («История Покорителя Мира») Бейхаки говорит : «Все жилища сравняли с землей ; каждое роскошное здание когда-то устремленное к небесам , стало скромным и низким , на нем не было печати радости и благоустроенности ; дворцы после стольких времен процветания потеряли свое величие» .

В 1281 году произошло еще одно разрушительное землетрясение . И эта печальная картина нашла свое отражение в следующем рубаи Хайяма :

В старой крепости было ведение мне :
Черный ворон сидит на высокой стене ,
Царский череп когтит и с усмешкой вещает :
«Где же слава и власть ? Все прошло , как во сне!»

Удар , нанесенный монголами , был столь сильным , что Нишапур надолго исчез их списка крупных городов . Но прошло время , и красота города снова радовала взоры исследователей и путешественников . Ибн Батута (1306 — 1383 годы , арабский географ и путешественник) отмечает : «Нишапур называют Малым Дамаском . В городе много садов , фруктовых деревьев и воды ; город очень красив…» А Клавихо , посол испанского двора при Тимуре , побывав в Нишапуре в начале XV века , пишет : «Это крупный и богатый город , ибо у него очень хорошее местоположение …Нишапур очень густонаселенный город , расположен в благоприятном для жизни регионе» .

Но на Нишапур вновь обрушилась беда . Ахмадшах (1721-1773 годы , основатель независимого афганского государства , с 1747 года — шах Афганистана) приказал разрушить город , а его население истребить . После этого удара Нишапур больше никогда не смог обрести былого величия . Впоследствии о нем писали , как о малонаселенном , бедном и незначительном городе .

Нишапур после Хайяма был разрушен в результате трех кровавых нашествий и трех землетрясений , и каждый раз понемногу восстанавливался . Сегодня , посетив этот многострадальный , неоднократно менявший местоположение город с глинобитными домами и обширным кладбищем под ним , с болью думаешь о его славе , о величественной цитадели и Шадяхе , о дворцах Хасанака , базарах , мечетях , караван-сараях и когда-то многочисленных жителях , вникаешь в суть осознанной Хайямом мудрости , и в то , как он прекрасно выразил утерянные былое величие и былую славу в рубаи , которое мы тихо и спокойно читаем :

Ты слыхал , чтоб пройдя до конца этот путь ,
К нам назад воротиться сумел кто-нибудь ?
Берегись , в мире властвуют алчность и злоба ,
Миг упустишь — его никогда не вернуть .

http://www.c-c-iran-russia.org/Russian/Rindex.html

Posted in Общие сведения | Отмечено: , , , | Leave a Comment »

В.Бартольд. Персидская культура и ее влияние на другие страны

Posted by nimatullahi на 8 ноября, 2002

В.В. Бартольд. Культура мусульманства. «Леном», М., 1998 — 112 с.
Первое издание — 1918.
Публикуется по изданию: В.В. Бартольд. Сочинения в 9 томах. Том VI. Изд. «Наука». Главная редакция восточной литературы. М., 1966

———————————————————————————

Глава IV. Персидская культура и ее влияние на другие страны.

Деятели персидского происхождения, как мы видим, были главными представителями мусульманской государственности и культуры еще в то время, когда единственным литературным языком мусульманского мира оставался арабский. Менее ясно, насколько их работа была прямым продолжением культурной жизни домусульманской сасанидской Персии. За исключением древней Вавилонии, где находилась столица Сасанидов, но население по языку большею частью не было иранским, области бывшего сасанидского государства оказали на ход развития мусульманской религии, государственности и науки меньше влияния чем никогда не принадлежавший Сасанидам Балх, где арабские завоеватели застали господство буддизма. Из Балха происходили министры багдадских халифов, Барма-киды с Балхом же связан ряд имен, получивших известность в истории «арабской» науки. Значение Балха наряду с Вавилонией в истории персидской культуры было так велико что возникло представление, по всей вероятности, ошибочное, будто именно наречие Балха, несмотря на географическую отдаленность, было более всего сходно с наречием сасанидской столицы.

Арабское нашествие не только уничтожило сасанидское государство, но также нанесло смертельный удар религии и сословному строю домусульманской Персии. Религия Заратустры имеет и до сих пор небольшое число последователей, так называемых гебров, или парсов, но в ней, под влиянием ислама, идея единобожия одержала полную победу над прежними языческими верованиями; давно прекратились также одобрявшиеся прежде религией браки отца с дочерью, сына с матерью, брата с сестрой. Вопреки фактам, персы, в том числе и гебры, уже в средние века, как теперь, упорно старались доказать, что в Персии и до ислама никогда не было ни языческих верований, ни кровосмесительных браков. В таком же патриотическом освещении, часто в явном противоречии с фактами, изображались другие стороны жизни домусульманской Персии, блеск сасанидского двора, мощь державы, мудрость государей и министров, культурное состояние страны. С преданиями о государстве Сасанидов так или иначе старались связать деятелей мусульманской эпохи, в том числе и выходцев из Балха, для чего сочинялись фантастические генеалогии. Европейские ученые прежде считали возрождение поэзии того времени, в том числе Фирдауси, автор знаменитого персидского эпоса Шах-наме. В действительности обстоятельства, при которых происходило разложение старого строя и возрождение страны к новой жизни, были гораздо сложнее. В первые века ислама персидские аристократы, дихканы, как впоследствии потомки европейских феодалов, мирились с утратой прежнего политического значения ради выгод государственной службы и сохранения экономических и социальных привилегий крупных земельных собственников. Сасанидская Персия была для самих арабов идеалом благоустроенного государства; введение учреждений персидского типа, казалось, только укрепляло ислам и его державу; поэтому персидские советники халифов и их наместников могли называть себя правоверными мусульманами и верноподданными халифов. Шиитство нашло благоприятную почву среди персидского народа, но элемент оппозиции имел в этом случае больше значения, чем элемент национальности; город Кум рано сделался одним из центров шиитского фанатизма, каким остается до сих пор, хотя большинство населения в нем составляли арабы. Временно аристократы могли соединиться с народными массами для достижения общей цели. Аристократы вместе с народными массами, объединенными шиитским вождем Абу Муслимом, сражались против последних омейядских халифов, но тотчас после достижения общей цели интересы разделились. Абу Муслим был убит, его сторонники восстали против правительства; представители аристократии, Бармакиды продолжали служить аббасидским халифам, пока не пали жертвой религиозной и политической реакции последних лет царствования Харуна ар-Рашида. Той же реакцией и вызванным ею сопротивлением, может быть, объясняется результат борьбы между сыновьями Харуна ар-Рашида, Амином и Мамуном. Мамун поднял знамя шиитства, но тотчас после въезда в Багдад отказался от зеленого цвета шиитов и вернулся к черному государственному цвету Аббасов, причем решение халифа было принято не под влиянием арабов, но под влиянием персидского вождя Тахира, основателя династии Тахиридов. Тахириды, как прежде Бармакиды, принимали деятельное участие в завоевании для арабов и ислама областей по южному берегу Каспийского моря, которым в эпоху падения сасанидскои державы удалось отстоять свою независимость и прежний строй жизни. И здесь народные массы перешли от религии Заратустры к шиитству, распространение которого было связано с уничтожением родового строя и крупной земельной собственности. Борьба с халифатом и правоверньм исламом сопровождалась аграрными движениями; как бывало в подобных случаях и в Европе, князья искали опоры в народных массах и поднимали «земледельцев» против «землевладельцев», считавшихся союзниками арабов.

Положение еще более осложнилось под влиянием развития городской жизни и образования новых культурных центров. Из больших городов в Персии IX — Х вв. нам лучше всего известен Исфахан; благодаря происходившим из этого города двум географам мы располагаем подробным описанием Исфахана и его окрестностей. Здесь, как в крупном центре, были представлены все течения, боровшиеся между собой за преобладание. Исфахан был родиной арабского патриота-националиста (X в.), автора знаменитой «Книги песен» (Китаб ал-агани), и в то же время родиной трех из восьми известных переводчиков персидского эпоса на арабский язык. В исфаханском округе некоторые местности были сплошь населены «благородными дихканами», очевидно, фактически превратившимися в крестьян, но, подобно польской шляхте, сохранившими память о своем благородном происхождении, с презрением смотревшими на простой народ и заключавшими браки только в своей среде. В других местностях того же округа, где состав населения был смешанный и преобладали «низшие классы», получила распространение коммунистическая секта, возникшая еще в сасанидскую эпоху и восстановленная под другим названием при исламе. Представители литературы и науки не могли вполне присоединиться ни к той, ни к другой стороне. С народными массами и вышедшими из народа или принявшими его сторону князьями их сближали вражда к арабам и правоверному исламу, персидский национализм и симпатия к шиитству и другим еретическим учениям; с другой стороны, по своим культурным и сословным интересам они стояли ближе к поборникам аристократии и социального консерватизма. Культурное возрождение Персии происходило поэтому при крайне сложных условиях, еще далеко не вполне выясненных наукой. Арабский алфавит был принят не только мусульманами, но также, несколько позже, представителями религии Заратустры; образовался новоперсидский язык, со множеством арабских слов; памятники прежней письменности, в том числе и священные книги, разбирались с большим трудом и, как показали исследования европейских ученых, с большими ошибками. Новоперсидская поэзия воспользовалась некоторыми стихотворными размерами домусульманского происхождения, но и эти размеры получили арабские названия и были изменены по правилам арабского стихосложения. Персы не сохранили даже достоверных преданий о начале своей поэзии. Приводится приветственное стихотворение, будто бы произнесенное при въезде халифа Мамуна в Мерв неким Аббасом, в котором говорится, что никто раньше на этом языке стихов не сочинял; но подлинность этого стихотворения как по содержанию, так и по языку, слишком выработанному и слишком сходному с языком позднейшей поэзии, возбуждает большие сомнения. Существование самого поэта, однако, может быть признано достоверным; писавший по-арабски географ IX в. Ибн Хордадбех приводит стих Аббаса ибн Тархана, по всей вероятности, того же лица, на персидском языке, со старинными лингвистическими формами и намеками на совершенно неизвестные события истории городов Самарканда и Шаша (Ташкента), что указывает на среднеазиатское происхождение поэта. В то же самое время на другом конце иранского мира жил другой поэт, Мухаммед ибн Ба’ис, владетель двух крепостей около озера Урмии, писавший стихи по-арабски и по-персидски. Его персидские стихи, не дошедшие до нас и не упоминаемые историками персидской литературы, в свое время, по словам писавшего по-арабски историка Табари, пользовались на родине поэта некоторой популярностью. О самом поэте известно, что он принимал участие в антимусульманском и антиарабском восстании, поднятом в Азербайджане в конце царствования Мамуна и усмиренном только через двадцать лет, потом (задолго до усмирения восстания) перешел на сторону арабов, потом снова восстал против халифа. Тахириды (821-873), положившие начало мусульманским династиям персидского происхождения, по преданию, враждебно относились к персидской литературе и считали ее изучение несовместимым с правоверием; но принятые ими меры для установления порядка не только в принадлежавшем им Хорасане, но и в других областях (в самом Багдаде, особенно после переселения халифов в Самарру, военная власть большею частью находилась в руках одного из Тахиридов) должны были послужить на пользу культуре, в том числе и персидской. Главным городом Хорасана при них вместо Мерва сделался Нишапур, вскоре ставший одним из крупных культурных центров. К западу от Нишапура находился округ Бейхак с городом Себзеваром, одним из главных очагов шиитской пропаганды, давший мусульманскому миру ряд крупных писателей и ученых начиная с IX в.; к востоку — город Туе, в окрестностях которого, вокруг могилы шиитского имама, умершего в 818 году, возник Мешхед, ныне главный город Хорасана.

Для возрождения персидской литературы более всего было сделано династией Саманидов (875 — 999), к которой после некоторого перерыва перешло от Тахиридов верховное господство над Хорасаном и завоеванной мусульманами уже в то время частью Туркестана. Столица Саманидов, Бухара, привлекла к себе большое число поэтов и ученых; их государство считалось в Х в. одним из самых благоустроенных. Саманиды происходили из Балха и по национальности были иранцами, языком государственного производства при большей части правителей из этой династии был персидский; при их дворе, однако, наряду с персидскими писателями пользовались покровительством арабские. За исключением кратковременного эпизода в 40-х годах Х в., когда правительство подчинилось влиянию шиитской пропаганды, Саманиды оставались защитниками правоверия. Известно, что для них был составлен на арабском языке и переведен на персидский катехизис с целью оградить народ от увлечения еретическими учениями*; при них же был переведен обширный комментарий на Коран, написанный историком Табари, и составлен оригинальный комментарий на персидском языке. Потребовалось, правда, особое постановление богословских авторитетов, что языком богословской литературы рядом с арабским может быть и персидский. Богословы даже решились утверждать, что по-персидски говорили древнейшие пророки до Исмаила (сына Авраама), словы даже решились утверждать, что по-персидски говорили древнейшие пророки до Исмаила (сына Авраама), предка арабов; еще в XII в. существовало мнение, что Авраам проповедовал свое учение при дворе персидских царей. Персидскими поэтами, воспевавшими Саманидов, высказывались, однако, крайне нечестивые с точки зрения правоверного мусульманина мысли. Поэт Рудеки, происходивший из Самарканда, некогда популярный, впоследствии забытый, находил, что нет смысла обращать лицо к Ка’бе, когда сердце влечет к языческим святыням; надо довольствоваться общей для всех вероучений любовью к Богу; «Наш Бог принимает от тебя волнение любви, а намаза не принимает». Тот же поэт вполне определенно говорит о своей преданности шиитским халифам — Фатимидам и даже высказывает чисто языческий взгляд на небо и землю как на отца и мать людей; о смерти одного из своих современников Рудеки говорит: «Свой великий дух он возвратил Отцу, свое темное тело предал Матери». Поэт Дакики, автор первой попытки изложить в стихах эпические предания персидского народа, открыто говорит, что предпочитает всему прочему вино, губы возлюбленной и учение Заратустры.

* См.: Бартольд В.В. Ислам. Сочинения в 9 томах. Том VI. М., 1966, с.76 и сл

В том же Х в. под влиянием ослабления халийата воинственные владетели южного побережья Каспийского моря стали совершать нашествия на более культурные области Ирана; вожди некоторых из этих движений открыто ставили себе целью уничтожить халийат и восстановить престол Сасанидов. Одной из династий прикаспийского происхождения. Бундам, до некоторой степени удалось достигнуть этой цели. Буиды овладели Багдадом и лишили халифов светской власти; на их монетах появился титул домусульманских царей Персии — шахиншах («царь царей»). Буидское государство не было единодержавным; представители династии разделили между собой завоеванные области, и преобладание переходило от одной ветви династии к другой; не было также постоянной столицы государства; первенство принадлежало тому городу, в котором правил самый могущественный в данное время князь. При всех отрицательных сторонах этой удельной системы она содействовала развитию городской жизни и образованию культурных центров; каждый князь заботился о процветании того города, с которым была связана его власть, старался привлечь к своему двору ученых и писателей. Культурная жизнь постепенно переходила из Багдада и Басры в большие города Персии – Рей (к юго-востоку от нынешнего Тегерана), Исфахан и Шираз, где князьями собирались книги и устраивались большие библиотеки. Покровительством князей пользовались и точные науки; в Ширазе упоминается при Буидах обсерватория, инструменты которой уже представляли значительный шаг вперед по сравнению с домусульманскими. Один из буидских министров в Багдаде устраивал собрания ученых и литераторов, причем один день был назначен для факихов, другой – для знатоков изящной литературы, третий – для представителей догматического богословия, четвертый — для философов. С другой стороны, Бунды не принесли с собой из прикаспийских областей никаких литературных традиций, всецело подчинились влиянию арабской литературы и были совершенно равнодушны к персидской. Из персидских поэтов их государства ни один не получил известности; в то же время персидская поэзия продолжала развиваться в государстве Саманидов и их преемников в восточно-иранских областях, Газневидов. Из хорасанского города Туса происходил знаменитый Фирдауси, первый по времени из персидских поэтов, сохранивших свою славу до сих пор, соединивший в одну поэму эпические предания Ирана от мифических времен до арабского завоевания. Фирдауси, как мы видели, имел предшественников в Х в.; памятники эпоса, как и некоторые другие произведения домусульманской литературы, обрабатывались новоперсидскими поэтами не столько по подлинникам, сколько по арабским переводам; но Шах-наме («Книга о царях») Фирдауси сделалось национальньм достоянием всего иранского народа; как героическим эпосом, им увлекались и неиранцы, находившиеся под влиянием персидской культуры, – армяне, грузины и турки. В мировой литературе оно стоит совершенно одиноко, так как все остальные великие народы переживали эпоху расцвета своей политической жизни в такое время, когда обаяние эпоса уже было уничтожено книжностью. Персы эпохи Сасанидов и первых веков ислама, несмотря на значительное влияние книжности, еще продолжали жить эпическими традициями. В эпоху ислама, с развитием городской жизни и окончательным упадком рыцарского сословия, это должно было измениться. Шах-наме вызвало множество подражаний; в стиле Фирдауси прославлялись цари последующих эпох, до XIX в. включительно, но все эти произведения отличаются такой же безжизненностью, как эпос так называемой ложноклассической эпохи в Европе, с той разницей, что персидские поэты подражали все же поэту своего народа.

При Фирдауси еще нельзя было предвидеть тех последствий, которые должны были иметь для эпоса успехи книжности; опасным врагом эпоса, как в средневековой Европе, были только представители религии, не сочувствовавшие, конечно прославлению языческих героев, но не имевшие возможности уничтожить славу их певца, хотя при жизни причинили ему много горя и разочарования. Фирдауси поднес свою поэму газневидскому султану Махмуду, хотя закончил ее задолго до вступления Махмуда на престол. Султан, находившийся под влиянием религиозных кругов и сам считавший себя столпом правоверия, обманул надежды поэта, который выразил свое негодование яркой сатирой на султана, вполне достойной автора Шах-наме. Вынужденный искать убежища у чужих властителей, он не встретил сочувствия даже у поборников сасанидских традиций, Буидов. Под влиянием тяжелых уроков жизни, им при дворе одного из буидских князей был обработан в стихах библейский сюжет, вошедший в Коран, о Иосифе Прекрасном и любви к нему жены Пентефрия. В стихотворном предисловии престарелый поэт отрекается от своих прежних произведений и бичует себя за годы, даром потраченные на прославление языческих героев и их вымышленных подвигов, сочинение рассказов, не стоящих «горсти праха». Утомленный и разочарованный, поэт вернулся в свой родной Туе, где светские власти о нем давно забыли; но духовные и тогда не простили своему врагу и после смерти отказали ему в погребении на мусульманском кладбище.

Таким образом, в Х в. и в начале XI персидская литература процветала преимущественно в восточных областях Ирана, тогда как персидские ученые, писавшие почти исключительно на арабском языке, находили для себя более благоприятную почву на западе. Постепенно это различие должно было исчезнуть под влиянием все более тесных сношений между областями; кроме того, состояние науки еще не требовало той специализации, как в современной Европе; ученый мог заниматься с одинаковым успехом несколькими науками и в то же время посвящать свои досуги литературному труду. Таким разносторонним ученым и в то же время поэтом был знаменитый Ибн Сина (в Европе — Авиценна), родившийся в 980 г. в одном из бухарских селений и впоследствии служивший буидским князьям в Хамадане и Исфахане, причем в первом из этих городов занимал некоторое время должность везира. В раннем детстве он учился у местного учителя Корану и изящной литературе; только благодаря прибытию в Бухару пропагандистов-исмаилитов он ознакомился также с философией и математикой. До 18-летнего возраста он успел пройти курс всех наук, в том числе медицины, показавшейся ему самой легкой и впоследствии доставившей ему больше всего выгод. Больше всего затруднений причинила ему метафизика Аристотеля; многое ему удалось понять только благодаря трактату Фараби, случайно купленному им на базаре за три дирхема (около 75 коп.). Медицинские познания открыли ему доступ ко двору саманидского государя и к его богатой библиотеке, которой, кроме Ибн Сины, по-видимому, никто не пользовался. В начале XI в. он покинул Бухару, может быть, под влиянием крушения державы Саманидов, завоеванной турками, и ушел сначала в Хорезм, потом в прикаспийские области, Хорасан и Западную Персию. Сближением с буидскими князьями он также был обязан своим медицинским познаниям. К числу обширных трудов, составленных им вместе с его учениками, принадлежит обширный медицинский «Канон» (в противоположность Европе, этим словом в мусульманском мире обозначалось не религиозное, но светское законодательство; тот же термин, как в Византии, иногда применялся к научным энциклопедиям, как своего рода «сводам законов» науки). Медицинское заглавие носит также «Книга исцеления» (Китаб аш-шифа), в действительности посвященная другим наукам — логике, физике, математике, астрономии и богословию. Для исфаханского князя им вместе с его учеником была составлена энциклопедия разных наук на персидском языке, причем на первом месте поставлена логика; вслед за логикой излагаются основы «высшего познания» — метафизики или богословия, и «низшего познания» — науки о природе; после этого говорится о науках так называемого квадривия. Среди многочисленных сочинений Ибн Сины есть медицинские трактаты в арабских стихах и персидские четверостишия мистического содержания; в последние годы своей жизни он занимался и арабской филологией. Разносторонние научные и литературные занятия не мешали Ибн Сине вести крайне разнузданный образ жизни; он умер в 1037 г., не дожив до 60 лет. Не будучи ни в одной области самостоятельным мыслителем, Ибн Сина сумел овладеть всем научным мыслителем, Ибн Сина сумел овладеть всем научным познанием эпохи и изложить его в доступной и изящной форме; благодаря этому его сочинения приобрели широкую популярность и в мусульманском мире, и впоследствии в Европе; в Персии на сочинениях Ибн Сины было основано возрождение философии в XVII в., причем деятельность возникшей тогда школы продолжалась и в XIX в. Для религиозных кругов и простого народа Ибн Сина сделался главным представителем нечестивого мудрствования и, подобно средневековому доктору Фаусту, своего рода колдуном.

Ученым совершенно другого типа был современник Ибн Сины, переписывавшийся с ним о некоторых научных вопросах (переписка иногда принимала характер резкой полемики), Абу-р-Рейхан Бируни (973 — 1048), родившийся в Хорезме и проживший на своей родине, где сделался советником местного князя, до сорокалетнего возраста с лишком, за исключением нескольких лет, проведенных в Джурджане (древней Гиркании, к юго-востоку от Каспийского моря), и в путешествиях, причем известно только, что он доходил до Рея. Впоследствии он жил при дворе Махмуда газневидского и его преемников, откуда совершил несколько путешествий по Индии. К сожалению, мы ничего не знаем о годах учения этого величайшего из арабских (т.е. писавших по-арабски) ученых, автора «несравненного», по отзыву современного европейского специалиста, астрономического канона, обширного труда о хронологических системах всех народов и замечательной по широте взглядов и научному беспристрастию книги об Индии, главным образом об индийской науке и религии, с которыми Бируни ознакомился по санскритским подлинникам. Бируни был хорошо знаком с трудами ученых школ, багдадской и басрийской, но взгляды этих ученых казались ему отсталыми; одного из самых популярных басрийцев IX в., Джахиза, он называет «наивным». Сам Бируни, однако, не был реформатором ни в астрономии, ни в математике; наравне со своими современниками он продолжал верить в астрологию. Из его сочинений мы знаем, что до него были отдельные попытки отступления от общепринятых взглядов; ученый Абу Са\’ид Седжези составил астролябию, основанную на предположении о движении Земли и покое небесного свода. Бируни в этом случае не придерживался безусловно общепринятого в его время взгляда и называет этот вопрос «сомнительным и трудноразрешимым». Впоследствии арабский ученый XIV в. удивлялся, в чем тут Бируни мог видеть трудность, когда ошибочность предположений о движении Земли вполне ясно доказали Ибн Сина и еще до него врач и астроном Рази, умерший в 932г. Более интересны для современных читателей рассуждения Бируни о чужих религиозных верованиях, особенно индийских. Бируни понимал, что религиозные верования везде подвергаются влиянию одних и тех же психологических мотивов; везде им строго проводится различие между верой народных масс и верой избранных.

Религиозные учения излагаются им без всякой полемики, по возможности с сохранением подлинных выражений самих представителей религий. Сопоставление одной религии с другой делается только для применения научного сравнительного метода, чтобы яснее представить сущность верования и той идеи, на которой оно основано. В мусульманской литературе научная религиозная терпимость в эпоху Бируни давно уже не была ни новостью, ни исключительным явлением; уже в IX в. Я’куби в своем историческом труде столь же беспристрастно, подробно и точно излагал содержание христианских священных книг; в конце XI в. при том же газневидском дворе была написана «Книга о верах» на персидском языке; сам Бируни с похвалой говорит о книгах своего учителя Ираншехри (к сожалению, до нас не дошли ни сочинения этого ученого, ни сведения о его жизни) — о религиях христиан, евреев и манихеев, причем прибавляет, что при описании верований Индии Ираншехри впал в ошибки, доверившись людям, недостаточно знавшим свою религию. По богатству собранного материала и тщательности применения научных методов труды Бируни занимают, однако, совершенно исключительное место в известной нам мусульманской литературе, хотя и в этих трудах иногда проявляется увлечение иранского патриота, когда автору приходится говорить о домусульманской культуре Ирана и произведенных арабами опустошениях. По своим религиозным взглядам Бируни был шиитом; кроме того, он, подобно многим Другим образованным иранцам, чувствовал симпатию к манихейству. В политике Бируни не стремился ни к каким реформам; союз между властью и религией, или, по современной терминологии, между государством и церковью, к которому всегда стремилось и газневидское правительство, казался ему высшим идеалом государственного благоустройства, пределом всех человеческих желаний. Популярности трудов Бируни, по-видимому, повредил слог, крайне трудный для понимания; среди ученых эти труды еще долго пользовались заслуженным уважением, но на большую публику оказали мало влияния и европейцам до ХIХ в. оставались неизвестными, хотя один из них (об астрономических таблицах) еще в ХII в. был переведен испанским евреем Авраамом бен Эзрой на еврейский язык. Бируни сам говорил, что пишет для ученых, а не для простых читателей. Деятельность его была менее разнообразной, чем деятельность Ибн Сины; но и Бируни наряду с учеными трудами переводил на арабский язык персидские повести и писал арабские стихи; правда, автор сам говорит о своих литературных трудах, как о забаве и шутке. К XI в. обыкновенно относят высший расцвет мусульманской культуры и начало ее упадка. В действительности прогресс во многих отраслях культурной жизни, по крайней мере, в Персии, продолжался еще несколько веков. В XI в. жизнь везде окончательно перешла из городов старого типа, шахристанов, в возникшие при исламе предместья и установился тип города, описанный нами выше, но города еще не достигали тех размеров, как впоследствии; самый большой из городов XI в., Исфахан, занимал пространство около 10 верст в окружности. Успехи строительной техники только начинались. К началу XI в. относится самая старая из дошедших до нас датированных построек мусульманской Персии — построенная в 1006 — 1007 г. гробница джурджанского князя Кабуса ибн Вашмгира. Здание построено по типу, широко распространенному в прикаспийских областях и на Кавказе, между прочим, и в церковной архитектуре: многогранная призма с коническим верхом. В арабской надписи гробница названа «замком» (каср), как назывались и в некоторых других местностях Персии, например в Исфахане, стоявшие на кладбищах надгробные мавзолеи; теперь оно называется у туземцев «куполом» (гумбез); замена одного термина другим, вероятно, находится в связи с вытеснением прежнего типа куполообразным мавзолеем; одно из ранних зданий этого второго типа — гробница султана Санджара в Мерве, построенная в половине XII в., с плоским куполом. Гробница Кабуса представляет здание вышиной в 25 саженей с массивными кирпичными стенами толщиной в 4 аршина; в последующие века такая расточительность была бы невозможной. Вообще, кирпич самых ранних построек по качеству превосходит кирпич последующих, и размеры отдельных плит значительно больше; но зато из кирпича тогда строили гораздо меньше. Впоследствии, как и в современных европейских городах, приходилось мириться с ухудшением качества материала ради целей дешевизны. История мусульманской архитектуры в Персии еще не написана и требует для своего выяснения целого ряда предварительных работ.

Неизвестно, каков был общий тип персидских мечетей в эпоху Бундов; неизвестно также, какой тип зданий имеет в виду персидский автор XI в. Насир-и Хусрау, когда говорит, что во всех областях особенной красотой отличались мечети шиитские. На сближение отдельных провинциальных архитектурных типов, если такие существовали, и вообще на обмен культурными ценностями не могли не оказать влияния успехи среднеазиатско-турецкой династии, потомков Сельджука, завоевавших в XI в. всю Персию и постепенно, хотя только на короткое время, объединивших под своей верховной властью всю мусульманскую Азию от Средиземного и Красного морей до границ Китая. Нашествия из восточных областей Ирана на западные ждали в конце Х в. Несмотря на культурные заслуги отдельных буидских князей и на покровительство, оказанное ими науке и философии, в них все-таки видели предводителей прикаспийских варваров, разрушителей порядка, благосостояния и благочестия, в противоположность их современникам Саманидам; с востока, из саманидского Хорасана, ожидался царь — «философ и ученый», который должен был восстановить порядок на западе. Ожидания осуществились не вполне; вместо царя-ученого на запад пришли предводители кочевого народа, находившегося на еще более низкой ступени культуры, чем соплеменники Буидов. Сельджукиды оставались неграмотными даже после столетнего господства над Персией; после распада их государства (в XII в.) власть перешла к нескольким династиям, большею частью также турецкого происхождения. Тем не менее завоевания Сельджукидов доставили более обширное поприще не только хорасанским богословам и поэтам, но и представителям государственных традиций саманидской и газневидской эпохи; один из них, везир Низам ал-Мульк, родом из Туса, долгое время (1064 — 1092) был полновластным правителем всей обширной империи Сельджукидов. Принимались меры для дальнейшего развития городской жизни, торговли и промышленности; воздвигались постройки, из которых некоторые сохранились до сих пор; в Западной Персии появились города, окруженные стенами из жженого кирпича. При дворе Сельджукидов и еще из жженого кирпича. При дворе Сельджукидов и еще больше при дворе сменивших их областных династий находили покровительство персидские поэты. Уже первому сельджукидскому султану в 1048 г. был поднесен стихотворный роман «Вис и Рамин», переведенный Фахр ад-Дином Асадом на новоперсидский язык с пехлевийского, в то время уже почти совсем забытого; по словам Фахр ад-Дина, «не всякий хорошо читал написанные на этом языке произведения, а если и читал, то не понимал смысла». Из поэтов XII в. двое, панегирист Анвари, писавший больше всего для султана Санджара, и автор стихотворных романов Низами, живший и умерший в закавказском городе Гяндже, причисляются самими персами к числу величайших персидских поэтов; Низами и некоторыми европейскими учеными ставится на втором месте после Фирдауси; его произведения оказали значительное влияние не только на персидскую, но и на турецкую поэзию. Сельджукиды восстановили в Персии господство правоверия, но, конечно, не могли уничтожить шиитства. Время от XI до ХП в. было для Персии периодом ожесточенной религиозной борьбы, подробности которой наукой еще не вполне выяснены. Исмаилитская пропаганда в конце XI в, приняла новое направление; исмаилиты овладели целым рядом укрепленных замков на всем пространстве Ирана и даже в Сирии. Последнее показывает, что движение не имело исключительно национального характера; больше значения, по-видимому, имели сословные интересы. Борьба теперь уже велась не между землевладельцами и земледельцами, как в IX в., но между замками и городами. Опорой исмаилитов были те местности, где городская жизнь получила меньше развития, ности, где городская жизнь получила меньше развития, особенно юго-западная часть Хорасана, так называемый Кухистан («Горная область»), где находились 2/3 всех исмаилитских замков, и горы к северу от Казвина, где находилась крепость Аламут, местопребывание главы секты.

Борьба велась с особенным ожесточением в Фарсе, где при исламе возникло несколько крупных городов и в то же время оставалось много замков, и в окрестностях Исфахана. Кроме открытой силы исмаилиты боролись со своими врагами посредством тайных убийств; глава секты располагал могущественной организацией самоотверженных фанатиков, которых посылал к намеченным жертвам с полной уверенностью в успехе. Воодушевление фанатиков объясняли влиянием хашиша; от слова хашишиюн (‘употребляющие хашиш’) образовано французское аззаазш (‘убийца’) факт, наглядно свидетельствующий о том впечатлении, которое произвела организация исмаилитов на средневековых европейцев. В исмаилитских замках, однако, не только готовились тайные убийства, но производилась культурная работа; аламутская библиотека и обсерватория пользовались громкой славой; из тех же замков вышло несколько ученых, которыми потом воспользовалась Персия монгольского периода, как Насир ад-дин Туей, автор многих трудов по философии, астрономии, математике и шиитскому богословию, и семья еврейских врачей (из города Хамадана), из которой происходил историк Рашид ад-Дин. Не владея сплошной территорией, исмаилитская община тем не менее представляла политическую силу, с которой считались. Вначале она действовала в союзе с египетскими халифами, от имени которых вообще велась исмаилитская пропаганда; в самом конце XI в. произошел разрыв с Фатимидами; в конце XII в. произошло даже сближение между еретиками и главами правоверия, аббасидскими халифами, на почве общей вражды с представителями султанства.

Неизвестно, имела ли влияние исмаилитская пропаганда на междоусобия, происходившие еще в XIII в., накануне монгольского нашествия, в Рее и Исфахане с их округами. Кроме борьбы шиитов с суннитами там происходила борьба между представителями двух суннитских толков, ханафитами и шафиитами; на стороне шиитства было большинство сельского населения, к ханафитам принадлежало большинство, к шафиитам – меньшинство горожан, причем, однако, в Рее шафииты победили всех своих противников. По-видимому, под знаменем религии происходила борьба между деревней и городом и между аристократическими и демократическими элементами городского населения. Насколько можно судить о таких вопросах при современном состоянии науки, народные массы и их культурные вожди были в эту эпоху довольно равнодушны к государственным и национальным идеям. Кроме сословной борьбы замечается только забота о благосостоянии отдельных городов и областей; все чаще появляются исторические сочинения, посвященные отдельным городам или местностям; идея общемусульманской или хотя бы иранской государственности все более вытеснялась областньм партикуляризмом, особенно после распадения империи Сельджукидов. Казалось неопровержимой истиной, что для благосостояния каждой области необходимо, чтобы собираемые с ее населения подати не вывозились за ее пределы, т.е. чтобы не было объединения нескольких областей под одной правительственной властью. Не признавалось даже преимущество больших государств перед малыми с военной точки зрения. В начале XIII в. владетелю Хорезма {хорезмшаху), султану Мухаммеду, удалось объединить под своею властью часть Средней Азии и весь Иран. По мнению историка Ибн ал-Асира, именно этим были облегчены успехи монголов: если бы оставалось по-прежнему несколько государей, монголам пришлось бы победить каждого в отдельности; так как другие династии были уничтожены хорезмшахом, монголы, победив его, уже не имели перед собой никаких других врагов.

Несмотря на усиление партикуляризма, развитие городской жизни не могло не отразиться на торговле вутренней и внешней, морской и сухопутной. Морская торговля с Индией и Китаем создала благосостояние города Ормуза и острова Кайса, у выхода из Персидского залива в Индийский океан; караванная торговля между Хорезмом и бассейном Волги еще Х в. имела последствием обращение в ислам волжских болгар, в последующий период сделалась, по-видимому, гораздо более оживленной. В Х в. из страны болгар и их соседей ввозились только меха пушных зверей, продукты пчеловодства (воск и мед) и рабы; город Болгар на Волге тогда был незначительным поселением с хижинами из тростника и войлочными шатрами; ко времени монгольского завоевания он сделался каменным городом с населением не менее 50 000 человек и с собственной отраслью промышленности — кожевенным производством, которую потом наследовали русские; «болгарские сапоги» были предметом внешней торговли и пользовались известностью в Туркестане. Через посредство волжских болгар велась торговля с Россией, с которой арабские и персидские купцы непосредственно, насколько известно, не ознакомились.

Русские еще в Х в. совершали опустошительные набеги на мусульманские области; ими был уничтожен в бассейне Куры город Берда’а, в то время первый по числу жителей город Кавказа. Впоследствии наряду с болгарами и русские ездили для торговли по «Хвалимскому», или «Хвалынскому», т.е. Хорезмийскому, морю, как назывался у русских Каспий, и дальше на город «Орнач», т.е. Гурганч или Ургенч, главный город Хорезма. Из продуктов земледелия получил известность на Востоке русский лен. На Востоке в Х в. посредством торговых сношений, без всякого участия мусульманского оружия, был распространен ислам среди турецких кочевников и в некоторых городах нынешнего Китайского Туркестана; турецкие завоеватели, вторгшиеся в конце Х в. в мусульманские владения, явились туда уже мусульманами. Мусульманские торговцы в последующие века проникли еще дальше на восток; в начале XIII в. в их руках была торговля между Китаем и Монголией; в ставке Чингиз-хана, еще до начала его завоеваний, находились мусульмане. Эти успехи мусульманской торговли не сопровождались, однако, как в Туркестане и на Волге, мусульманской религиозной пропагандой. На китайском языке существовала манихейская и христианская литература уже в VIII в.; мусульманская возникла только в XVII в., хотя число мусульман, живших в Китае, вероятно, и в VIII в. не уступало числу манихеев и христиан. В Монголии и потом не было случая обращения в ислам какой либо народности, тогда как упоминаются народности, принявшие манихейство (еще в VIII в.) и христианство (в XI в.).

Мусульмане-иранцы сделались для турок и монголов главными представителями торговли и культуры. Когда-то заимствованное турками из Индии слово, в смысле «торговец», в формах сарт, сартак и сартаул сделалось у турок и монголов народным названием оседлых иранцев; монгольская легенда создала впоследствии богатыря Сартактая (тай — частица, прибавлявшаяся к народным названиям для обозначения людей мужского пола), строившего плотины и проводившего каналы. Торговля с немусульманскими странами была, по-видимому, исключительно меновой. До начала XI в. торговля с Южной Россией велась на серебро, причем серебряные монеты мусульманских областей ввозились в Россию в большом количестве; после этого времени серебряная монетная система, унаследованная восточными областями от государства Сасанидов, уступила место золотой. В конце XI века в мусульманском мире замечается серебряный кризис, постепенно распространявшийся с востока на запад; вместо серебряных дирхемов стали чеканиться медные, очевидно, в качестве кредитной монеты, которая не могла иметь сбыта вне того государства, где чеканилась. В западной части Азии, до владений багдадского халифа включительно, чеканка серебра была восстановлена еще в XII в.; дальше к востоку еще монгольские завоеватели застали медные дирхемы Наши источники ничего не говорят о влиянии расстройства денежной системы на экономическую жизнь народов и, в частности, на торговлю.

Posted in Общие сведения | Отмечено: , , , , , , , , , , | Leave a Comment »