Архив электронного журнала «Суфий»

Posts Tagged ‘суфии’

Джавад Нурбахш. Бог суфиев

Posted by nimatullahi на Декабрь 19, 2003

Речь кутба (Мастера) братства Ниматуллахи

С точки зрения суфия Бог – это Абсолютное Бытие, и всё, что существует, предопределено Им или свидетельствует о Нём. Суфии утверждают, что бытие всего существующего обусловлено бытием Бога и представляет собой проявление этого Бытия, без которого не существовало бы ничто. Как говорит Руми:

Мы – небытие,
демонстрирующее иллюзию существования.
Ты же – Абсолютное Бытие
и наше единственное существование.

Согласно Корану: «Всё гибнет, кроме Его лика«. И понимать это следует так, что в сфере существования нет ничего, кроме Него.

Суфии не отделяют подлинную реальность существования от существования Бога. Стих из Корана «Бог есть Свет небес и земли» традиционное исламское духовенство истолковало так, что Бог – это источник всего света, который льётся на небеса и землю. Суфии дают иную трактовку этого стиха. Смысл его они видят в том, что Бог – это истинное бытие, реальность небес и земли.

Прозрение, что существует только одно Абсолютное Бытие во всей вселенной и что всё существующее своим бытием обязано Его существованию, названо философией Единства Бытия (вахдато’л-воджуд).

Мы, однако, не считаем это философией. Философия – это нечто, сотворённое умом и потому подверженное переменам. В отличие от неё познание Единства Бытия – это восприятие сердца и, следовательно, вечно и неизменно. Философия относится к сфере ума и рассудка, тогда как восприятие Единства Бытия происходит в любви, откровении и духовном видении. Поэтому, с нашей точки зрения, правильнее говорить о принципе, нежели о философии Единства Бытия.

Аналогия, иллюстрирующая, что подразумевается под «Единством Бытия»

Если мы уподобим Абсолютное Бытие океану, тогда волны этого океана можно ассоциировать с бытием индивидуумов, чья подлинная реальность – вода. Преходящая форма каждого индивидуального бытия – это отдельная волна, которая сохраняет очертания не более чем на мгновение, а потом их утрачивает, тогда как реальность волны, то есть вода, вечна. Пока индивидуум осознаёт себя как волну определённой формы, он ничего не сможет узнать о воде. Когда исчезнет представление об океане как о зыбком мире волн изменчивой формы, тогда только и откроется, что на самом деле нет ничего, кроме воды. Поэтому великие суфии отрешились от своих волн-самостей в воде Абсолютного Бытия, где из глубин души у них вырывались возгласы: «Истина – это я! Слава высокой ступени, которой я достиг!» и «Под этим покровом нет ничего, кроме Бога!» Эти восклицания изумляли и ошеломляли непосвящённых. Шах Ниматулла говорит об этом так:

Волна, море и пузырь пены –
все три они – одно;
Каким бы большим или малым ни представлялось их число,
на самом деле это всё – Одно.

Другая аналогия, относящаяся к Единству Бытия

Абсолютное бытие можно сравнить со светом, а бытие индивидуумов – с тенями. До тех пор, пока тень остаётся тенью, она ничего не может знать о свете. Если свет отступает от тени, тень всегда следует за ним. Таким образом, если кто-то устремляется на поиск истины, опираясь на свои собственные силы, это – как та тень, и истины он никогда не достигнет. Такого рода действие свидетельствует о том, что истина на самом деле ускользает от него. Только когда свет надвигается на тень, освобождая её оттого, что создавало её «затенённость», тень становится светом. Как сказал Магриби:


Никому не удастся своими ногами добраться до Бога;
Чтобы прибыть в квартал, где обитает Бог,
надо идти туда его ногами.

Последняя аналогия, относящаяся к Единству Бытия

Если представить себе Абсолютное Бытие как точку, тогда бытие индивидуумов можно сравнить с линиями или узорами, возникающими из единой точки. Какая бы форма ни была развёрнута перед нашим взором, она на самом деле преходяща. Какую бы форму мы ни созерцали, она воистину – не более чем точка. В «Гюльшан-и раз» («Тайном саду роз») Шабистари написал:


Все эти формы «инаковости»
на самом деле суть не что иное, как иллюзии, порождаемые вами.
То, что заставляет воспринимать точку как окружность, –
не что иное, как скорость, с которой она движется.

Как говорится в Коране: «Всё, что на ней (на земле), исчезнет; пребудет вечно только Лик Господа твоего, Владыки Славы и Величия«.

В завершение отметим, что, с точки зрения суфия, сфера индивидуального существования, которое представляет собой один из уровней бытия, – лишь продукт воображения, но в то же время воистину это – Реальность. Она – продукт воображения для того, кто находится «в тени», и, напротив, это – основа Бытия, когда её рассматривают со стороны Реальности, то есть Света. Как говорил Шах Ниматулла:

На безграничных пространствах мира
и в каждой малой его детали
Всё, что мы видим, это сияние,
исходящее от Лика Друга.

Реклама

Posted in Речи | Отмечено: , , , | Leave a Comment »

Джавад Нурбахш. Семья суфиев

Posted by nimatullahi на Октябрь 31, 2003

Речь кутба (Мастера) братства Ниматуллахи

В связи с постоянным увеличением числа суфиев и ростом числа тех, кто демонстрирует заметный прогресс, считаю необходимым объяснить, что значение имеет качество, а не количество, и что отсчёт ведётся по духовному состоянию суфиев, а не по их числу.
В свете этого считаю нужным повести речь о семье суфиев. Ибо все те, кто приходит со всего мира с тем, чтобы присоединиться к этому Пути, становятся членами суфийской семьи. Более того, чувство принадлежности к суфийской семье основано на любви, доброте, верности. И все здесь — братья и сёстры независимо от пола, расы, материального положения или образования, чья общая цель — человеческое совершенство.

Существуют, конечно, условия для того, чтобы стать членом семьи суфиев и сидеть в кругу суфиев. Каждый из тех, кто вошёл в эту семью, знает условия и принял их, обязуясь все их соблюдать. Тем не менее, в первые месяцы после прихода большинство людей, поведение которых не соответствует их обязательствам, оказываются, не осознавая смысл происшедшего, вне семьи, или круга, суфиев. По правде, говоря, среди дервишей, которые собираются в каждой ханаке, на самом деле очень мало подлинных суфиев. Большинство их — не более чем наблюдатели извне за суфийской семьёй, даже если физически они присутствуют на собрании.

Простой пример может служить иллюстрацией этого тезиса. Из яйца может вылупиться цыплёнок, если его высиживает наседка. Но если яйцо останется на какое-то время без тепла и укрытия, которое даёт курица, у него нет шанса стать цыплёнком; и, более того, оно, увы, перестаёт быть яйцом.

В мире суфизма всё обстоит так же. В соответствии со всеми условиями и обязуясь соблюдать основные обеты, суфий делает свой первый шаг в надежде, что сможет превратиться в цыплёнка в этом благоприятном окружении, постепенно подымаясь по ступеням пути к совершенству. Тем не менее, если по какой-то причине он не желает этого и неосознанно или по неведению покинет этот круг без того, чтобы стать цыплёнком и таким образом утрачивая перспективу, которую имел, будучи яйцом, тут уж ничего нельзя сделать. Из этого яйца никогда не сможет вылупиться цыплёнок, и поэтому никогда ему не достичь совершенства. И никакие затраты времени или усилия не помогут ему обрести это состояние.

В этой связи должен сказать, что вижу много людей, которые сидят в кругу суфиев и, несмотря на это чужды суфизму. Я храню молчание о намерениях этих людей, не говоря ничего, потому что допускаю, что наблюдатель может принять участие, может сидеть на любом собрании. Однако мне жаль их, потому что эти люди обманывают сами себя.

Posted in Речи | Отмечено: , | Leave a Comment »

Ю.Аверьянов. Рембрандт рисует суфийских мудрецов

Posted by nimatullahi на Сентябрь 17, 2003

В XVI — начале XVII в. Европа стала постепенно открывать для себя мир Востока. Пределы этого

мира, ограничивавшиеся для европейцев в течение ряда веков Турцией и Египтом, после плаваний португальских мореплавателей отодвинулись далеко на восход, к берегам Явы, Формозы и Японии. Интерес к восточной экзотике — традициям, обрядам, искусству восточных стран — заметно возрос, в особенности в тех государствах, которые были вовлечены в освоение новооткрытых земель — таких, как Англия и Голландия.

И все-таки европейцы искали на Востоке, прежде всего средства к удовлетворению своих материальных потребностей. Что же касается духовных учений Востока, то они не сразу попали в их поле зрения. В частности, первые суфийские сочинения появились в Европе в XVII в. (перевод арабской поэмы Ибн аль-Фарида и перевод с персидского знаменитого «Гулистана» Саади).

Европейские путешественники XVI в. делали зарисовки бродячих дервишей-каландаров, чей облик привлекал их своей странностью и выразительностью. Гравюры с изображением каландаров можно, например, увидеть в изданной в 1539 г. Нюрнберге книге С. Швайгера «Константинополь». Но этим и им подобным произведениям было далеко до совершенства. Первым из великих европейских художников, обратившимся к изображению суфийских мудрецов, был Рембрандт.

С 1631 г. Рембрандт жил в Амстердаме — деловом центре тогдашней Европы. Рембрандту нравилась атмосфера большого порта, куда доставлялись экзотические товары из заморских стран. Он увлекался собиранием восточных тканей, украшений, различных диковинок, одевал свою жену Саскию в дорогие восточные наряды и писал с нее портреты. Так Восток поселился в сердце великого художника.

Рембрандт написал немало картин на библейские темы, облачая их персонажей в арабские и турецкие костюмы. В 1642 г., в год смерти Саскии, Рембрандт создает полотно «Давид и Иоанафан», ныне находящееся в Государственном Эрмитаже. Он с особой тщательностью выписывает голубое вышитое одеяние Иоанафана, поверх которого накинута светло-золотистая парадная «фера-дже», и белую чалму с пером (это одежда турецкого вельможи).

В картине «Ассур, Аман и Эсфирь» (1660 г., Москва, ГМИИ им. Пушкина) Рембрандт обращается к идее высшей божественной справедливости, высшего суда, который превосходит земной, царский суд. Внутренний драматизм действия скрыт под маской внешнего спокойствия. Такое миропонимание очень близко многим суфийским учениям. Образ, выражающий, может быть, духовную суть Востока, — это образ Урии в поздней картине Рембрандта «Давид и Урия» (1665—1666 гг., Эрмитаж, Петербург). В лице Урии запечатлена поистине суфийская отрешенность. И неясно даже, что это — простая боязнь смерти, свойственная каждому человеку, или некое прозрение истины.

Рембрандт никогда не бывал в восточных странах. Но он отвечал своим творчеством на идущий из глубины души «призыв» Востока. В 1642 г. к Рембрандту неизвестно откуда и каким путем попадает могольская (североиндийская) миниатюра, изображающая беседу суфийских святых. Эта миниатюра была выполнена, по всей видимости, для одного из правителей Индостана, автор ее неизвестен. Миниатюра хранится в Музее этнографии Берлина (Volkerkunde Museum). На ней представлены шестеро суфиев, сидящих в кругу под кроной высокого дерева. Рядом с фигурой каждого суфия подписано его имя. Мы узнаем, что перед нами великие суфийские наставники Пир-и Дастгир (Абд аль-Кадир Гиляни), Джелаледдин Руми, Шах Шараф, Хазрат Низамуддин, Ходжа Кутбуд-дин и Баба Фарид. Из всех перечисленных лиц четверо (кроме Руми и Абд аль-Кадира) являются представителями и основоположниками индийского суфийского братства чиштийа. Это еще раз свидетельствует об индийском происхождении данной миниатюры. Учение чиштийа достигло самых отдаленных уголков Индии благодаря проповедуемой братством веротерпимости. Культ святых чиштийа получил наиболее широкое распространение в Индии в эпоху правления падишахов из династии Великих Моголов (тюрко-монгольского происхождения) — Акбара (1556—1605) и Джахангира (1605—1628), проводивших политику индо-мусульманского синкретизма.

Есть еще несколько миниатюр с тем же сюжетом, которые также могли быть известны Рембрандту. Одна из них хранится в том же Музее этнографии в Берлине и представляет шесть суфийских святых, сидящих на террасе дворца, окруженной мраморными перилами, — судя по всему, в Индии. В центре композиции находятся Руми и Ходжа Муинуддин Чишти, основатель братства чиштийа. Кроме них присутствуют все те же святые братства чиштийа — Шах Шараф, Низамуддин, Кутбуддин и Баба Фарид. Каждый из персонажей наделен индивидуальными иконографическими особенностями. На полу террасы — книга, чаши, фрукты. На заднем плане виден большой цветник и вдали — темно-зеленые холмы. Среди персонажей отсутствует Абд аль-Кадир Гиляни, который (впрочем, как и Руми) никогда не бывал в Индии. Миниатюры с тем же сюжетом есть и в Петербурге, в Эрмитаже. Персонажи одной из них полностью совпадают с персонажами второй берлинской миниатюры. А на другой представлены все те же пять индийских суфиев и Абд аль-Кадир Гиляни, однако Руми нет. Миниатюра выполнена художником, знакомым с европейскими приемами живописи (в ней присутствует перспектива, весьма реалистично изображены облака, что не характерно для традиционной мусульманской живописи). Почему неизвестный живописец не счел нужным ввести в композицию Руми? Следовал ли он какому-то канону, исключавшему «чужого», неиндийского суфия из числа почитаемых особ? Но ведь Абд аль-Кадир, живший в Багдаде в XII веке, не только не индиец, но вообще скорее теолог, чем суфий. Заметим, что на второй из описываемых нами миниатюр из числа персонажей исключен как раз Абд аль-Кадир ( «чужак»). Следовательно, местное индийское «ядро» святых-суфиев сохраняется на всех миниатюрах данного жанра, которые нас интересуют, а Руми и Абд аль-Кадир попеременно исключаются и заменяют друг друга. Это позволяет сделать вывод, что все миниатюры созданы художниками, принадлежащими к кругу суфийского братства чиштийа.

Рембрандт видел, по крайней мере, две из указанных миниатюр и, вдохновившись их внутренней силой, написал свою картину (точнее рисунок, который мог послужить эскизом к картине). Это произведение Рембрандта хранится сейчас в Британском музее.

Его трудно назвать копией, поскольку великий художник по-своему распорядился имевшимся материалом. Он сделал более четкими и светлыми фигуры, усадил их ближе друг к другу. Тех, кто показались ему неинтересными, он исключил из композиции. В результате число персонажей сократилось до четырех.

Разумеется, Рембрандт исходил при этом прежде всего из художественных соображений. Возможно, художник ощутил, что образ Баба Фарида переполнен доминирующим в нем аскетическим началом, пафосом умерщвления плоти. Иначе он не стал бы исключать Баба Фарида (ок. 1175—1265), великого пенджабского мистика, основателя практического пути братства чиштийа, которого, по его образу жизни и идеям, можно назвать Франциском Ассизским Индии. Баба Фарида называли в Индии «Вместилищем сахара», потому что, согласно преданию, он однажды после длительного воздержания в еде положил в рот несколько камешков, и они превратились в кусочки сахара. Баба Фа-рид, известный аскетическими подвигами (он сорок дней висел в колодце, привязанный вниз головой, совершая таким образом особый суфийский ритуал «мучения» — чилла), был в то же время приверженцем экстатических танцев. Его почитали и тюркские военачальники Делийского султаната, и индусы, в том числе йоги из секты натхов. В сочинении на персидском языке «фаваид уль-Фуад», составленном в Дели в 1322—1323 гг., сообщается, что Баба Фарид приказывал дважды в день выносить в город корзину для подаяний, сплетенную из пальмовых листьев, и когда она наполнялась, раздавал содержимое дервишам и нищим, не оставляя ни кусочка на следующий день. Он сочинял стихи на персидском и на местном индийском наречии, взывая в них к Высшему началу:

Я молю, дай мне жить только ради любви Твоей.
Пылью стать я хочу и быть всегда под ногами Твоими.

Рембрандт исключил также из композиции Низамуддина Аулийа (1238—1325), любимого ученика Баба Фарида, делийского шейха школы чиштийа. Низамуддин был младшим современником Руми, но никогда не покидал Индию и в реальности не мог встречаться с конийским поэтом. Не мог он видеть в жизни ни Муинуддина, ни Кутбуд-дина (представленных вместе с ним на миниатюре), которые скончались незадолго до его рождения. Таким образом, исключая Низамуддина из числа персонажей, Рембрандт интуитивно следовал исторической правде (едва ли можно допустить, что он действительно знал подробности истории суфийских братств в Индии, неизвестные в те времена даже европейским ученым).

Рембрандт увеличил ствол дерева, под которым сидят суфии, насытил фигуры персонажей светом, применил свою излюбленную технику светотени, отсутствующую в сред-невековой восточной миниатюре. Руми на его рисунке держит в правой руке чашку кофе (заморский напиток вошел в то время в моду в Голландии, впрочем, и среди суфиев этот напиток издавна пользовался популярностью как стимулирующее средство, «напиток трезвости»). Кофейную чашку держит также еще один персонаж — Кутбуддин. На коленях у Кутбуддина и Муинуддина лежат раскрытые книги.

Художник изображает ученую беседу суфийских подвижников, которые, хотя и были современниками, но в действительности, по всей вероятности, не встречались. Наряду с Джелаледдином Руми, мы видим здесь Муинуддина Чишти (1142—1236), одного из первых суфиев, переселившихся в Индию вместе с тюркскими воинами-гази (борцами за веру) и положивших начало взаимодействию индусской и мусульманской цивилизаций. Учение Муинуддина основывалось на принципах щедрости, кротости и скромности. Одна из двух его жен была индуской. Муинуддин поселился в Аджмере, среди воинственных племен раджпутов, враждебно настроенных к мусульманам. Однако низшие касты индусов поддерживали Муинуддина, поскольку видели для себя спасение в утверждении исламских принципов равенства. Муинуддин едва ли мог видеться с Руми, который, хотя и родился в Балхе около 1200 г., но уже в 1219 г. покинул вместе с семьей пределы нынешнего Афганистана и направился в Турцию (Рум). В то время Муинуддин жил уже в Индии, хотя он также родился на территории Афганистана и вырос в Хорасане. После смерти Муинуддин почитался в суфийских кругах как мистический гений Индии, подобно тому, как Руми стал «просветителем» Турции.

Учеником Муинуддина был Кутбуддин Бахтийар Каки, также представленный на рисунке Рембрандта. Он родился на берегах Амударьи и, предположительно, мог встречаться со своим земляком Руми до того, как переселился в Индию (ок. 1221 г.). Но в то время Руми должен был быть еще слишком юным. Делийский султан Ильтутмыш из тюркского племени ихьбар (также уроженец Балха) глубоко интересовался суфизмом и принял Кутбуддина с распростертыми объятьями. Как и Руми, Кутбуддин практиковал экстатические радения с танцами (сема), которые вызывали недовольство богословов. Не менее «вдохновенным» был и четвертый из изображенных на рисунке персонажей — Шах Шараф (Шарафуддин Бу Али Каландар). Он родился в Индии и вряд ли виделся с Руми. Что касается его встреч с шейхами чиштийи, они также весьма проблематичны, но в юности он мог видеть в Дели Кутбуддина Бахтийара Каки. Непосредственным учителем Шарафуддина был турецкий дервиш-каландар Хизр Руми, который мог рассказать своему ученику о великом поэте и суфии своей родины — Джелаледдине Руми. Шарафуддин также связан с традицией чиштййа (происходящей из района Герата — Чишта и близкой к духовной школе, к которой принадлежал Руми). Он был аскетом, отвергнувшим мир и полностью погруженным в созерцание. Шарафуддин писал мистические стихи, а также письма суфийского содержания. Ему принадлежат следующие строки:

Какой бы облик
Ты ни принял, народ простирается ниц.
Но никогда им не вкусить плодов из сада Твоей любви.

Его учение о любви, составляющей основу мистического пути, оказало благотворное воздействие на последующих духовных учителей Индии, в том числе и на основателя религии сикхов Гуру Нанака (1469—1539). Шарафуддин скончался в 1324 г. в Панипате, близ Дели.

Далеко не случайно появилась на упомянутых выше восточных миниатюрах и на рисунке Рембрандта фигура Руми, соединившего своим гением различные культуры и языки. Руми принадлежал к школе «хорасанских суфиев», общие принципы которой, в том числе ритуальный танец и музыка, сопровождающие дервишские радения, разделялись и старцами чиштийи, также происходившими из Хорасана. Персидская и тюркская культуры сливалась в их произведениях с древними преданиями и традициями индуизма. Руми, родившийся практически на северном рубеже Индии, писал о себе самом:

Пусть лицом я — индиец,
Но говорю на языке тюрок.

Огромная поэма «Месневи» — свод суфийской мудрости, — написанная Руми, пользовалась глубоким почтением среди индийских мусульман. Строфы «Месневи» в условиях многонациональной, многоконфессиональной Индии стали настоящим гимном, призывом к прекращению вражды и объединению.

Нам кажется, что и Рембрандт, создавая свой рисунок, сумел прикоснуться к глубинам суфийской мудрости, увидеть внутреннюю сущность вещей. Ведь все его творчество свидетельствует, как умело он разбирался в тончайших движениях человеческой души и как точно передавал эти неуловимые состояния на полотне. Рембрандт разошелся во взглядах с «новыми богатеями» Голландии, которые перестали давать ему заказы. Но он продолжал писать то, что хотел, в то время как бездарные, но освоившие технические приемы живописи ученики перехватывали у мастера дорогостоящие заказы. И этим судьба Рембрандта удивительным образом сходна с судьбой Руми, чьи последователи, вопреки его воле, стали принимать дары вельмож и земельные пожалования, но так и не смогли до конца понять мистический гений своего учителя.

«Восточная коллекция», весна 2002 г.

Юрий Аверьянов

Posted in Архитектура и искусство, Восток на Западе, Исследования | Отмечено: , , , , , | Leave a Comment »