Архив электронного журнала «Суфий»

Posts Tagged ‘Тегеран’

Искатель фиников

Posted by nimatullahi на 22 мая, 2002

ИСКАТЕЛЬ ФИНИКОВ, ПОТЕРЯВШИЙСЯ В ФИНИКОВОМ САДУ


Ткань естества пронизана желаньем.
В глубины самости не проникает Свет.

К чему искать лукавству оправданья,
В жилище «я и ты» для Бога места нет.

Путь к высшей Истине – не торная дорога,
Но если твердо ты решил Ее найти,

Прими, что нету бога, кроме Бога,
Отвергни двойственность и следуй по Пути.

Джавад Нурбахш
(Перевод Б. Тираспольского)

Каждый, вступающий на духовный Путь, чего-то желает.
Для многих это желание обрести духовную силу или просветление, другие стремятся убежать от самих себя или от жизненных невзгод. Некоторые просто надеются на избавление от одиночества или неудовлетворенности, рассчитывая попасть в рай любви и доброты. Словом, вступающие на Путь желают множества различных вещей, как хороших, так и дурных. Все мы чего-то хотим.

И несмотря на то, что Путь, на самом деле, это отсутствие любых желаний, кроме желания Бога, ни один человек не вступает на него ради этого желания. Каждый из нас, таким образом, совершает свой первый шаг, пребывая в заблуждении.

Много лет назад к Учителю пришел один человек, желавший принять посвящение. Казалось, что он чрезвычайно серьезен и искренен в своем намерении следовать Пути. Когда Учитель спросил, зачем он пришел, тот ответил, что его жена умирает от рака, а он слышал, что суфии обладают способностью исцелять. Этот человек стремился стать суфием для того, чтобы вылечить глубоко любимую им жену. Учитель был необыкновенно мягок с ним, но в суфии его не посвятил. После того, как человек ушел, Учитель повернулся к сидящему рядом дервишу и, покачивая головой, грустно сказал: “Ce n’est pas le Sufisme” («Это не суфизм»).

Мы все похожи на этого человека. Как бы благородны ни были наши побуждения, мы не вступаем на Путь, желая Бога, ибо желать Бога значит не желать абсолютно ничего. Желающий Бога ничего не желает вообще. Неверно даже утверждение, что желать Бога значит хотеть быть ничем (так думал и я сам, делая первые шаги на Пути), ведь даже это – желание чего-то. Тот, кто чего-то желает, не смирился полностью пред Богом и не приемлет в своем сердце того, что хочет Бог, каково бы ни было Его желание – даже если это желание оставаться самим собой. Как однажды Учитель сказал ученику, выразившему желание быть исцеленным от «болезни нафса» (самости): «Не думаешь ли ты, что даже стремление очистить нафс само является желанием нафса? Просто помни о Боге».

То, что утверждалось выше, принять поистине трудно. Мы все, к примеру, верим, что вступаем на Путь, намереваясь завершить его. Но на самом деле первоначально никто из нас не имеет ни малейшего желания завершить Путь и достичь Бога, что бы при этом мы сами ни провозглашали. Мы намереваемся не достичь Бога, а обрести то, что желаем, когда приближаемся к Пути – будь то духовная сила, просветление, забвение, стремление быть любимым или даже ничем.

Страшно осознать, что на самом деле ты не стремишься завершить Путь и достичь Бога. Я знаю, насколько это страшно, потому что мне была дарована возможность увидеть эту истину о себе после всего лишь нескольких месяцев пребывания на Пути. Однако, у меня ушли долгие годы на то, чтобы полностью постичь то, что мне тогда было открыто. Еще больше времени ушло на то, чтобы это принять.

* * *

Через несколько недель после того, как я был посвящен, мне предложили поехать в Иран и жить в тегеранской ханаке. Само собой разумеется, я обрадовался возможности быть с Учителем. Приглашение также вызвало у меня ощущение избранности. Это было огромной ошибкой: на Пути нет избранников, здесь все являются одним целым. Ученика, который ощущает, что он лучше других, ждет жестокое разочарование.

Мы прибыли в Тегеран поздно вечером. Шейха, посвятившего меня в орден, его переводчика и меня встречал щуплый старик в полуразбитом грузовичке, казавшемся почти таким же старым, как его владелец. В кабине было место только для двух пассажиров, так что я ехал в кузове, приютившись наверху кучи металлолома и деревянных обрезков. На каждой рытвине, а их было много, я стискивал все сильнее и сильнее железный поручень кузова, поскольку боялся, что меня в любой момент может выбросить из сооруженного кем-то сидения. Вот тебе и упование на Бога.

К тому времени, когда мы въехали на улицу, где находилась ханака, руки у меня ныли, глаза слезились от ветра, а голова раскалывалась от пережитых волнений. Мы ехали по узкой грунтовой дороге и единственное, что я мог разглядеть в темноте, была высокая каменная стена, за которой, видимо, находились дома. На двойных дверях передо мной я увидел скрещенные секиры и чашу для подаяния – символы ордена. Двери отворились. Когда я вошел внутрь, передо мной открылись роскошные сады с деревьями, обрамлявшими лазурные водоемы. Это было несравнимо ни с чем из виденного мной ранее. Сады и водоемы со всех сторон были окружены высоко поднимавшимися в небо стенами. Прямо напротив меня находились три огромные арки, вершины которых заканчивались изысканными узорами из голубых изразцов. От этого захватывало дух и у меня возникло ощущение собственной незначительности.

Была поздняя ночь и Учитель уже ушел спать. Оставались только несколько дервишей, включая трех американцев (хотя потом я узнал что двое из них, муж и жена, приехали погостить из ширазской ханаки). Показав мне помещение, эти двое ушли отдыхать. Оставшийся американец помог мне вынести огромную деревянную кровать, на которой должен был спать я. Мы поставили ее у одного из мерцающих голубых водоемов. Хотя впоследствии я приучился спать на твердом каменном полу чайной комнаты, где мы жили, он, видимо, опасался, что для первой ночевки это будет чересчур. Мне предстояло узнать, что такое культурный шок. Я испытал его не раз за несколько последующих месяцев.

Утром я проснулся от гама, производимого множеством птиц, перемежавшегося ревом пролетавших над головой реактивных истребителей шаха. Все происходящее вокруг казалось настолько странным, что я совершенно растерялся. Мне захотелось сесть в первый же самолет и улететь обратно в Америку. Пока я так лежал, размечтавшись о доме, надо мной раздался голос иранского дервиша, с которым я познакомился накануне. Я не сразу понял, что он обращается ко мне.

– Давай, давай. Нам нужно убрать эту кровать. Учитель внутри чайной комнаты и я не хочу, чтобы кровать была на виду, когда он оттуда выйдет.

Я понятия не имел, почему Учитель не должен видеть кровать и разозлился из-за того, что мне нужно быстро вскакивать с постели, к чему я не привык. Однако, я не был слишком уверен в своей правоте и покорно, хотя и угрюмо, последовал указанию. Кратчайший путь к месту, куда мы несли кровать, проходил мимо открытой двери чайной комнаты и я начал подталкивать кровать в этом направлении. Но неожиданно мой компаньон рванул ее направо, в сторону от чайной комнаты, по направлению к другой части ханаки. Я посмотрел на него как на сумасшедшего.

– Что ты делаешь? Разве кладовка не там? – я указал в сторону чайной комнаты. Он кивнул.

– Там, но я не хочу нести кровать мимо комнаты. Не хочу, чтобы Учитель увидел нас.

Теперь я начал злиться по-настоящему. Уставившись на него, я надменно произнес:

– И почему же нет… если мне будет позволено спросить? Что тут дурного, если кто-то спит на кровати?

Он пожал плечами.
– Это тебе решать. Здесь никто не говорит, что делать и чего не делать. Я просто стараюсь проявлять уважение по отношению к Учителю и не беспокоить его.

Он сделал паузу.
– Кроме того, здесь лучше быть незаметным, насколько это возможно. Я не хочу привлекать к себе внимание.

Это был, как я впоследствии убедился, великолепный совет. Но тогда я был слишком задет, чтобы услышать его. Помню, я подумал, что все это выглядит лицемерным. «Я ведь пока существую; и я здесь нахожусь», – пробурчал я сам себе. Почему же я должен вести себя со смирением, если совершенно не ощущаю его? Кроме того, как я могу уважать того, с кем даже не знаком? Мне всегда было более свойственно не подчиняться, а бросать властям вызов. Я уважал людей за то, что они из себя представляют, а не за их положение. Тем не менее я сдержался и ничего не сказал, а просто последовал за дервишем, неся кровать в противоположную часть ханаки, чтобы не быть замеченным Учителем. Возвращаясь назад, однако, я намеренно прошел мимо двери чайной комнаты. Я попытался заглянуть внутрь, но не разглядел ничего, кроме массивной фигуры человека, сидевшего на бараньей шкуре. Напротив него сидел шейх, посвятивший меня. Его голова была склонена на грудь.

Через несколько минут я услышал свое имя. Сделав глубокий вдох, я смело зашагал вверх по ступенькам, ведущим в чайную комнату: меня не так-то легко запугать. Однако, когда я достиг дверного проема, что-то внутри побудило меня остановиться и склонить голову. Я услышал глубокий резонирующий голос, эхом отдавшийся у меня в груди:

– Садись.
Учитель указал мне место на полу справа от него. Я сел туда, куда мне было сказано. Когда прошло несколько минут, я набрался смелости и взглянул на Учителя. Он оказался моложе, чем я ожидал; лицо его было пугающе суровым и одновременно излучало неописуемую доброту. Черные как смоль, с редкой проседью волосы были зачесаны на высокий лоб. Он расположился на полу за низким столиком и писал что-то на листе бумаги, полностью игнорируя меня.

По мере того, как затягивалось молчание, во мне нарастало раздражение. Я проехал полмира только ради того, чтобы увидеть его. Я отказался от первой настоящей писательской работы, от удобной квартиры, от всех книг, от подруги и даже от своей страны – а он сидит и не обращает на меня никакого внимания, будто я пришел проведать его с другого конца улицы. В своем невежестве и неотесанности я полагал, что мной пренебрегают, и заводился от этого еще больше. Наконец, когда прошли, как мне казалось, часы, он отложил ручку и взглянул на меня поверх очков.

– Итак, почему ты здесь?

Думая, что он задает мне прямолинейный вопрос о том, почему я следую Пути, я приготовился ответить длинно и подробно, восстанавливая те события, которые привели меня в нью-йоркскую ханаку. После нескольких фраз, однако, он нетерпеливо покачал головой и перебил меня.

– Итак, почему ты здесь?

Тогда я решил, что он на самом деле спрашивает меня, как я оказался в Тегеране. Я начал объяснять, что шейх указал на мою леность как причину того, что я не получил докторскую степень, и о своем намерении получить степень в Тегеранском Университете. И опять он перебил меня в самом начале моего рассказа, движением руки приказав мне остановиться.

– Итак, почему ты здесь?

Раздосадованный, ощущая нарастающую злость и чувство обиды, я больше не мог сдерживаться. – Не знаю, почему я здесь, – выпалил я с горечью. Он согласно и с удовлетворенным видом кивнул головой.

– Хорошо. Это правильный ответ. Ты не знаешь.

– Ну, тогда Вы мне скажите. Почему я здесь?

Это был не настоящий вопрос, задаваемый от чистого сердца, а брошенный вызов, источником которого было мое раздражение. Прежде чем ответить, Учитель помолчал, разглядывая меня.

– Я тоже не знаю. Ты не знаешь и я не знаю. Только Бог знает.

Он резко поднялся с бараньей шкуры, на которой сидел, и отодвинул столик. Я поверить не мог, что он действительно уходит, поговорив со мной меньше пяти минут. И ради этого я пошел на такие жертвы, приехав в Тегеран? Я был слишком глуп, чтобы оценить предложенный мне дар – приглашение приехать, дар, состоявший в том, что Учитель игнорирует меня. Как незначительны и мелки были все мои так называемые жертвы. Я не имел ни малейшего представления о подлинной жертве.

Перед тем, как покинуть комнату, Учитель остановился и повернулся ко мне.

– Вот что я тебе скажу. Тобой управляет ум; ты не управляешь своим умом. Сначала тебе нужно научиться быть капитаном собственного корабля. Тогда посмотрим.

Прежде, чем я смог что-либо сказать, он вышел в дверь и исчез.

Я продолжал сидеть в ошеломлении. Он был прав, я знал это, хотя раньше я в себе этого не замечал. Мой ум всегда был моей самой сильной стороной, но и самой большой слабостью. Почти всякий раз, когда я попадал в беду, это было по вине моего ума и той власти, которую он надо мной имел. Мне также было стыдно за раздражение и обиду, которые я продемонстрировал в присутствии Учителя.

В слезах я выбежал из комнаты в поисках места, где я мог бы, в своем унижении, спрятаться, не зная, что в ханаке спрятаться невозможно. В конце концов я уселся на землю в углу двора, где еще были видны развалины фундамента старой тегеранской ханаки. К этому времени солнце стояло в зените, распространяя повсюду свой палящий зной; слезы, мешаясь с потом, бежали по моему лицу. Я знал, что нахожусь на виду у любого, кто посмотрит на меня из стоящих вокруг зданий, но мне уже было все равно.

Неожиданно я увидел американку, приехавшую погостить из Шираза; она направлялась ко мне. «Наконец-то, – подумал я, – появился человек, который сможет меня понять и утешить». Я попытался унять всхлипывания, рассчитывая, тем не менее, что она заметит мои слезы. Я все еще хныкал, когда она подошла и встала надо мной. Я ощутил ее взгляд и посмотрел на нее снизу вверх сквозь солнечные лучи. Она ласково улыбнулась мне и заговорила веселым мелодичным голосом:

– Ты знаешь, тебе не стоит так сидеть на солнце. Иран – не Америка. Ты наверняка получишь солнечный удар. По крайней мере, если хочешь здесь сидеть, покрой платком голову.

Сказав это, она повернулась и ушла на кухню, где занималась хозяйством. Ни слов сочувствия, ни потакания моему нелепому поведению. Лишь практический совет на тот случай, если я хочу так сидеть и вести себя как идиот. Я был добит. Прежде я мог в любой момент вызвать у женщины хотя бы сочувствие. Теперь, кажется, я лишился даже этого.

Совершенно потрясенный, я кое-как собрался с силами и ушел с солнца. Мне не хотелось добавить еще и солнечный удар к остальным обрушившимся на меня ударам. Послонявшись некоторое время по двору в тени деревьев, я наткнулся на мужа этой женщины, сидевшего на цементных ступеньках чайной комнаты. Он деловито писал что-то в записную книжку. Я стоял перед ним с потупленной головой и ждал, когда он взглянет на меня. Прошло некоторое время, прежде чем он наконец перестал писать и заметил меня.

– Да?

Я не знал ни как начать, ни даже что я хотел сказать.
Наверное, мне просто хотелось, чтобы меня обнадежили и посочувствовали.

– Я хотел бы задать вопрос, – пробормотал я придушенно.

– Что ты сказал?

– Я просто хотел у тебя спро… Нет, забудь про это. Мне не следует спрашивать. Я рассчитывал, что он скажет: «Да ну, перестань. Ты можешь поговорить со мной. Можешь спрашивать меня о чем угодно». Я хотел услышать от него, как здесь трудно, услышать слова ободрения. Вместо этого он произнес только одно слово в ответ на мое предложение «забыть про это»: «Хорошо», – и опять принялся писать.

Это было несправедливо. Здесь никто не играл в мои игры, никто не следовал общепринятым правилам. До меня медленно стало доходить, что все мои слезы и жалость к себе не принесут мне ни малейшей выгоды. Так что я вернулся в чайную комнату, сел в углу и занялся поминанием . Этой ночью я спал на полу чайной комнаты.

* * *

Если я представлял себе, что жизнь в ханаке постепенно станет легче, то жестоко ошибался. До тех пор, пока у тебя есть самость, жизнь в ханаке, особенно в присутствии Учителя, остается трудной. И уж что-что, а самость у меня была. Каждый новый день был в точности подобен предыдущему. Не было никаких посторонних развлечений, никаких отклонений. Я просыпался до восхода солнца; обычно меня будил призыв к молитве, доносящийся из ближней мечети. Помолившись, я ел завтрак, состоявший из лаваша, брынзы с резким привкусом (я ее проглатывал с трудом) и чая. После завтрака делать было особо нечего.

Поскольку большинство персидских дервишей зарабатывало на жизнь собственным трудом, мало кто из них находился в ханаке в течение дня, а те, кто был там, редко говорили по-английски. Единственное, что мне оставалось делать, это читать какую-нибудь из немногих привезенных с собой книг, вести записи в дневнике, спать или медитировать. В дни суфийских собраний я всегда мог подмести каменные дорожки и ступени ханаки или почистить два туалета, которыми пользовались дервиши. Иногда ранними вечерами, когда солнце склонялось к закату, мне дозволялось полить растения и цветы, украшавшие двор ханаки. Раз или два в неделю мне даже удавалось выбраться из ханаки и пешком проделать путь к единственному месту, куда я знал дорогу, – к общественным баням. Там я принимал душ и мыл голову. Это было невозможно сделать в ханаке, оборудованной только краном с холодной водой, находившимся снаружи дома.

После нескольких недель такой жизни Учитель однажды спросил меня, не хочу ли я посещать языковую академию, чтобы изучать фарси и подготовиться к поступлению в Университет. У меня никогда не было способностей к иностранным языкам и мысль, что мне надо выучить арабский алфавит, пугала меня. Но к этому моменту ради возможности выбраться из ханаки на пару часов каждый день я бы уже согласился почти на все что угодно.

Учитель сказал одному из дервишей, чтобы тот отвел меня в языковую академию, поскольку один я передвигаться по Тегерану не мог. На следующий день мы отправились искать нужное место. Единственная проблема заключалась в том, что это был месяц рамадан, период поста, и я был не в лучшей форме. Поездка только усугубила мое состояние. Мой спутник отказывался брать такси без абсолютной на то необходимости, поскольку считал, что это потворство слабостям и, следовательно, напрасная трата денег. Вместо этого нам приходилось либо идти пешком, либо, если это было невозможно, ехать в автобусе, проезд в котором стоил меньше цента.

Поездка в языковую академию заняла у нас больше двух часов; отчасти из-за того, что автобус все время останавливался, а отчасти потому, что мы не могли найти дорогу. Мы потратили по крайней мере час, блуждая по серпантину улиц на окраине Тегерана и изнемогая под знойным послеполуденным солнцем. Я не ел и не пил больше восьми часов и мне отчаянно хотелось кока-колы, гамбургер с сыром и жареной картошкой, сливочное мороженое, политое шоколадом. Меня бы устроил и стакан воды.

После регистрации в академии сопровождавший меня дервиш и я направились обратно в ханаку. Не без труда мне удалось уговорить его заскочить в англоязычный книжный магазин, мимо которого мы проехали по пути в языковую академию. Книги были важной частью моей жизни до посвящения и отказ от них был одним из самых мучительных аспектов переезда в Иран. Я ощутил себя в раю при мысли, что проведу час в книжном магазине. Если это рай, тогда что же такое ханака? Об этом я даже думать не хотел.

* * *

Как ни трудна была моя жизнь в ханаке, у нее были несомненные достоинства. Самым значительным из них было то, что Учитель почти всегда был рядом. Каждый вечер, например, мы выносили большую деревянную кушетку, на которую садился Учитель и принимал посетителей. Большинство из них приходило попросить об услуге, спросить совета или получить благословение на то или иное дело. В те вечера, когда происходили суфийские собрания, а ханака была заполнена дервишами, он был слишком занят, чтобы заниматься мной. Но раз в несколько дней, когда все было поспокойней, он вызывал меня и осведомлялся о том, как идут мои дела.

Однажды вечером я сидел у него. Дервиш, выполнявший функции привратника, объявил, что с ним хочет поговорить молодой американец. Учитель кивнул, и в комнату ввели посетителя. Оказалось, что этот человек свободно говорит и по-персидски, и по-арабски, знает наизусть множество стихов Корана и путешествует по Среднему Востоку больше года, стремясь получить посвящение и следовать Пути. Он уже был у шейхов трех или четырех орденов, но все они отказались его принять.

Из его разговора с Учителем у меня сложилось впечатление, что человек этот вполне искренен и не принадежит к числу просто любопытствующих или дилетантов. И в то же время во всей беседе было что-то странное. Вот сидит парень, который провел долгие месяцы, стремясь отыскать Путь; он перенес огромные трудности и пережил разочарования. Теперь он сидит прямо напротив наставника Пути, однако ни разу не выразил желания быть посвященным. Единственное, что его, казалось, волновало, это желание сообщить о страданиях, перенесенных во время поисков Пути, и о своей искренности.

Меня вдруг осенило, что он подобен человеку, который одержим желанием поесть фиников. Этот человек наконец сумел найти дорогу в финиковый сад. Всё вокруг него сделано из фиников или же используется для выращивания фиников; пальмы покрыты финиками, блюда с финиками окружают его, а владелец сада сидит напротив, бросая финики ему. Но единственное, что этот человек может делать, это говорить о том, что ему совершенно необходимо поесть фиников.

По прошествии некоторого времени этот человек спросил Учителя, может ли тот помочь ему в поисках духовного наставника. В ответ Учитель слегка усмехнулся и лукаво посмотрел на меня. Затем он взял лист бумаги и написал на нем стих из Корана, наказав человеку повторять его перед сном по сто раз каждый день. Если на то будет Божья воля, сказал Учитель, то наставник появится. Человек рассыпался в благодарностях и, встав, направился к выходу. В этот момент Учитель махнул ему рукой, чтобы он остановился, и сказал, что если никто его не посвятит, он всегда может вернуться и быть посвященным в наш орден. «Я приму всех тех, кто был отвергнут остальными», – добавил он со смехом.

Но человек так и не пришел.
Тогда мне было жаль этого парня. У меня также было ощущение превосходства, поскольку я полагал, что отличаюсь от него. Разве не сумел я приблизиться к Пути, тогда как он все еще блуждал? Но вскоре я узнал, насколько же я был не прав, насколько я был похож на этого человека. Мы думаем, что совершаем выбор – следовать или не следовать Пути. Но это Бог и только лишь Бог ведет нас по Пути или же сбивает с него – каковы бы ни были наши собственные объяснения и желания.

* * *

Произошло это в обычный день, ничем не отличавшийся от любых других дней в ханаке. Я сидел в чайной комнате, стараясь практиковать поминание. Кроме меня, там был только г-н Кобари, пожилой дервиш, отвечавший за хозяйственные дела тегеранской ханаки – умопомрачительный по своим масштабам труд. (Чтобы показать, насколько он был огромен, следует упомянуть, что после смерти г на Кобари понадобилось пять человек для той работы, которую он в течение десятилетий выполнял один).

Г н Кобари был необычайным человеком в истинном смысле этого слова. Он был маджнун, «безумец», настолько воспламененный любовью к Учителю и Богу, что он был свободен от обычной необходимости странствовать по Пути. Редкий случай в любую эпоху и нечто практически неслыханное в наш век материализма, корысти и эгоизма. Такого человека невозможно, на самом деле, описывать посредством слов. Несмотря на это, или, быть может, из-за этого о нем ходит больше историй, чем о любом другом дервише. Кажется, что каждый, кто знал г на Кобари, может рассказать какую-нибудь историю о нем.

Я размышлял, сидя в этот день напротив г на Кобари, что бы это означало – стать таким искренним влюбленным, как он, хотя бы на единое мгновение. Я знал, что для меня было бы везением обрести даже малейшую долю его преданности, как бы долго я ни следовал Пути.

Через некоторое время я услышал голос Учителя, доносящийся снаружи. Я поднял голову в тот момент, когда он вошел в комнату. Г-н Кобари продолжал заниматься своим делом, забыв, казалось, о внешнем мире. Учитель что-то сказал ему, а тот пробормотал нечто в ответ и продолжал работать. Некоторое время спустя, Учитель произнес что-то еще, а г-н Кобари, сердито ворча, отложил ручку, открыл ящик письменного стола, стоявшего перед ним, и вручил Учителю связку ключей. Учитель, рассмеявшись, взял ключи, подошел к шкафу и отпер его. Он вытащил папку с какими-то бумагами, а затем вернулся и сел напротив г на Кобари. Оба полностью игнорировали мое присутствие. Они молча сидели рядом и, казалось, были соединены некими глубинными узами, как будто это были уже не два разных человека, а единое существо. Я закрыл глаза и опять предался поминанию.

Я не знаю, сколько прошло времени. Понятие времени тогда потеряло для меня всякий смысл. Трудно описывать в словах то, что случилось после: слова принадлежат к сфере ума, а то, что произошло, находилось в сфере сердца, которое безмолвно.

В самый первый день пребывания в ханаке, когда я, развенчанный Учителем, сидел в чайной комнате, я дал себе обет преуспеть в Тегеране настолько, чтобы вернуться в Америку продвинутым искателем на Пути. Кто знает, быть может я даже стану первым американцем, получившим право посвящать других. Так, по крайней мере, я полагал, обманывая сам себя. Теперь, когда я снова сидел в той же самой комнате, я испытывал ощущение, будто меня отрывают от меня самого и от моих детских мечтаний и затягивают в бездну, которую я абсолютно не в состоянии постичь, но могу ее только принять и испытать. Я как бы повис, держась за единственную нить, над безмерной пустотой. Всё, что мне надо было сделать, это отпустить эту нить, чтобы пустота поглотила меня, и я бы тогда лишился самого себя. Мне даже не нужно было ничего делать. Мне просто нужно было не делать, отпустить, и я сердцем знал, что меня больше бы не было. Я стал бы ничем; Путь перестал бы существовать.

Теперь это звучит, наверное, нелепо, но в тот момент я также знал, что никогда больше не захочу гамбургер, или мои драгоценные книги, не захочу позвонить старому приятелю и поболтать с ним, или повидаться с семьей, или быть с женщиной. Я никогда и ничего больше не «захочу». Каждый предмет, всё, что я когда-либо знал и желал, потеряло бы смысл.

Я заглянул в это ничто, в эту бездну, постигая сердцем, что она означает, и просто не смог отказаться от себя. Хуже того, я еще крепче стиснул ту нить, на которой висел. И в это мгновенье я осознал, что на самом деле не собирался завершить Путь, что все мои фантазии о самоотречении и обретении Реальности были именно этим – фантазиями и мечтами. Мне была дарована возможность завершить Путь в одно мгновение, после всего лишь нескольких месяцев странствования по нему, а я был не в состоянии воспользоваться ею: я просто не мог отречься от себя. Я не мог разжать руку.

* * *

Хотя я и пожалел того человека, который, обманывая самого себя, пришел к Учителю, теперь я знал, что на самом деле я ничем от него не отличаюсь. И я тоже был искателем фиников, потерявшимся в финиковом саду. Его цель находилась прямо перед ним, а он не мог – или не хотел – ее увидеть. Но точно так же обстояло дело и с моей целью. И так же – с твоей. Но мы не можем этого принять. Как тот невезучий, обманывающий себя искатель, мы убегаем от нашей цели, а не бежим навстречу ей, поскольку мы не в состоянии отказаться от наших многочисленных мелких привязанностей и желаний. Мы цепляемся за эти привязанности и желания, вожделея к тому, что привело нас на Путь, а не стремимся достичь Бога. Как дети, играющие в лошадки, мы скачем, оседлав палочки, а думаем, что устремились на поле битвы. Однако, при первых же звуках настоящего сражения мы в страхе прячем лица и разбегаемся.

* * *

Через несколько недель после того, как мне была продемонстрирована моя неспособность отречься от себя и отсутствие у меня намерения завершить Путь и достичь Бога, Учитель произнес речь во время специальной церемонии в день суфийского собрания. Вот как заканчивалась его речь: «Люди приходят в ханаку, утверждая, что они ищут Бога. Но на самом деле они хотят нечто другое, не Бога. Они говорят: «Пожалуйста, помолитесь за меня», или: «Попросите у Бога прощения для меня» или «Сделайте то-то и то-то для меня» – всё это ни имеет к Богу никакого отношения. Поступая таким образом, они забывают о ‘слушании сердцем’ – ради которого они здесь и находятся».

Сказав это, Учитель сделал паузу и посмотрел на дервишей. Затем он продолжал: «Сущность суфизма – таслим, смирение перед Богом. Из этого следует, что вы должны полностью смирить себя перед Божьей волей и перестать выпрашивать то, или это, или что-либо вообще. В противном случае вы – не дервиши».

Я и по сей день все еще не могу назвать себя дервишем.

О ты, кто всю жизнь
желал единения с Ним,
Почему ты не ушел
превыше всех желаний
Ради этого желания?

(Магриби)

Пер. с английского — Л.Тираспольский

Опубликовано в журнале Sufi. Issue 7, 1990

Copyright © 1990-2002 братство Ниматуллахи.
Copyright © общ-во «Культура Востока»

Posted in Рассказы | Отмечено: , , , , , , , , , , | Leave a Comment »

Восток встречается с Западом

Posted by nimatullahi на 13 мая, 2002

Джеймс Джордж

Восток встречается с Западом
(но не наоборот!)

Сегодня за ланчем я оказался свидетелем крайне редкой встречи Востока с Западом или, по крайней мере, предпринятой Востоком попытки встретиться. Позже, когда я попытался
записать ход встречи, то ощутил, что не способен адекватно передать ее ауру – в отсутствие двух главных участников этого исторического (по крайней мере, для меня) диалога сделать это было невозможно. Даже запись на диктофон не смогла здесь помочь. Главное происходило на невербальном уровне. Поэтому, излагая ход встречи, я рассчитываю, что читатель сделает скидку на субъективность моего восприятия.
Итак, доктор Джавад Нурбахш пригласил на воскресный ланч профессора Анри Корбэна. На встрече также присутствовали президент университета Арьямехр доктор С. Х. Наср, посол Великобритании в Иране сэр Питер Рэмсботам, американский ученый, специалист по Персии Уильям Читтик, двое иранцев (чьи имена я не называю) и я.* Встреча проходила в ханаке Ниматуллахи, расположенной в южной части Тегерана. Д-р Наср сопровождал сэра Питера, а я – профессора Корбэна. После дружеских объятий д-р Нурбахш предложил профессору Корбэну и сэру Питеру присесть на удобные стулья, все остальные уселись на полу, скрестив ноги или поджав их под себя, по суфийскому обычаю. Принесли чай и с полдюжины новых изданий, которые курировал д-р Нурбахш. Он представил их д-ру Корбэну. Это было вполне естественным: закономерное подведение итогов проделанной работы. Но, как показало дальнейшее, не ради этого затевалась встреча.

Стремительно и легко – подобно кобре, которая жалит и тут же опять сворачивается в кольцо, д-р Нурбахш неожиданно огорошил профессора Корбэна вопросом:
– Кто такой суфий?
Из числа западных ученых никто не осведомлен лучше о жизни и трудах выдающихся суфиев Персии за последние 1300 лет, чем профессор Корбэн. Но услышав этот вопрос из уст носителя живой традиции суфизма, он потерял дар речи. Он словно не услышал вопроса. Беседа потекла далее своим чередом – о книгах и исследовательских программах, новых переводах и тому подобном.
Мы перешли в соседнюю комнату, где был накрыт изысканный ланч по-персидски.

Когда мы вернулись обратно, где нас ждали фрукты и чай, Дж. Нурбахш повторил свою попытку передать толику своего опыта Анри Корбэну и всем нам. Можно сказать с определенностью, ни один западный ученый не заслужил такого урока от суфийского мастера более, чем А.К., ведь Корбэн прожил долгую жизнь и очень многое успел сделать. Благодаря его стараниям Западу стали доступны переводы классических памятников суфийской мысли в Персии. В результате его усилий выросло новое поколение мыслителей, как в Иране, так и в Европе, которые могли оценить труды классических суфийских мастеров Ирана, до этого времени остававшихся в тени и для Востока, и для Запада.

– Совершенный человек – это тот, кто знает Бога, – произнес Дж. Нурбахш. – Но как познать Бога? Не в словах, не рассудком, не разумом, – но единственно любовью.
Анри Корбэн почувствовал, что ему брошен вызов, и стал защищаться. Он воспринял происходящее как нападки на разум человека, а ведь рациональный подход являлся базисом всей его деятельности и самой жизни.
Дж. Нурбахш ставит любовь выше разума, выше духовного знания, выше истины? Но ведь и самому Богу пришлось сотворить другие существа (и, в частности, человека), чтобы узнать Себя, будучи узнанным ими, а для Корбэна это означало познание разумом, умственное постижение. Двойственность была необходима – даже для Бога. И для человека, как говорил Ибн Араби, факт двойственности должен предварять познание единства.
Без субъекта и объекта может ли существовать трансцендентное?

Эти доводы, конечно, не удовлетворили суфия.
Он рассказал нам историю искателя, который пришел к наставнику с вопросом: какое из имён Бога наивысшее? Наставник ответил: «То, которое остается, когда ты освободил себя от всего, что считал собою».
В последовавшем диалоге между западным интеллектуалом и восточным влюбленным всем, кроме Корбэна, было ясно, что его мягко и с любовью ставят на место. Если бы он смог увидеть и принять это… Будучи на тридцать лет старше Дж. Нурбахша, он выглядел как ребенок перед отцом, который знает, как охладить накал спора, вовремя шутливо признав «стопроцентную правоту» своего оппонента – и это в то время, как Корбэн на самом деле был окончательно загнан в угол.

Сославшись на труд Корбэна о Рузбихане, где персидский поэт и философ в восторженных тонах описал, как он узрел Бога в одном из прекрасных обликов, я задал обеим сторонам вопрос о том, что это был за облик, поскольку я вообще не мог представить себе Бога в каком-то облике. Для Корбэна было очевидно, что это лик человеческой любви, и он процитировал мысль Ибн Араби о том, что Бог может быть в конце концов познан как То, что выходит за пределы влюбленного, возлюбленной и самой любви.

Д-р Наср развил эту тему, упомянув почти тантрическое учение Ибн Араби о человеческой любви мужчины и женщины как высочайшем примере слияния противоположностей в переживании единства (пусть и преходящем).
И опять здесь, говорил профессор Корбэн, метафизик ищет подтверждения сдвига от двойственности к единству в человеческом опыте, однако мы можем объяснить это онтологически в первую очередь в терминах сотворения Богом мужчины и женщины.

Всё это вызвало энергичную отповедь со стороны Дж. Нурбахша, который считал просто умствованием любое авторитетное мнение, любую книгу и любой процесс, когда они выражены в словах. Описывать словами Высшую Реальность – ограничивание, и потому – не То. Забудьте Ибн Араби и всех прочих. Реальность одна, первая и последняя, до и после, сейчас и всегда – одна. Даже разговор о троичности любящего, любимой и любви – уже завешивание непосредственного восприятия.

Когда А. Корбэн возразил, что в единстве заключена двойственность, а единство заключено в множественность, он вновь получил отпор. Любое описание, удовлетворительное в большей или меньшей степени, отвечая нашим умственным представлениям, может быть замечательным, но оно – пусто, потому что это всего лишь представление, «мое» представление (что было значимым для А. Корбэна – ничего не значило для Д. Нурбахша, и наоборот).
– Тогда почему вы пишете книги и публикуете их? – наконец спросил Корбэн, и в его голосе прозвучали победные нотки.
– Надо же чем-то занимать свое время! – засмеялся Д. Нурбахш. Что можно было ответить на это?

Вся эта пикировка напоминала современное воспроизведение спора Любви и Разума, описанного у Газали. Слушая сегодняшний диалог, я абсолютно уверился в том, что то, что ныне приписывают Газали, на самом деле является более поздним «приварком», сработанным скорее умом, чем вдохновенной любовью. Умствование – даже если это метафизическое знание высшей пробы – не способно передать ту «энергию постижения», которая выражает себя вспышками просветленности в глазах «безумного» суфия.

Во время разговора была затронута тема смерти. В христианстве и исламе значим сорокадневный пост или очищение, например, искушение Христа в пустыне или бдения Мухаммада перед тем, как он стал орудием передачи послания Божьего. Д-р Наср добавил, что в арабской и персидской нумерологии буква мим (которая обозначает смерть), обозначается цифрой «сорок» (эта же буква есть в словах mort, mordre и mordant в европейских языках).

Может ли верблюд пройти в «игольное ушко»?
Может ли интеллектуал отринуть дар интеллекта, чтобы узреть Бога?
Речь идет не об отрицании одной идеи во имя другой, а о приближении к тому состоянию, которая во всем мире – будь то Восток или Запад – называют «без-умием». Возможно, лишь блаженный «человек Божий» на самом деле может жить в любви, в без-умной любви. Все остальные говорят о ней, пишут о ней, думают о ней. Но это всё не то.

С легкой грустью, но весьма уважительно Дж. Нурбахш попрощался с А. Корбэном.
Когда я провожал профессора Корбэна домой, он всё никак не мог остыть и продолжал дискуссию, он говорил, что суфий черезчур несбалансирован, что он отрицает жизнь, утверждая единичность Всевышнего за счет отрицания земного, которое является опорой для всех нас. У мистиков могут быть удивительные видения, – сказал он мне, – но лишь духовно познавший метафизик сводит в человеке воедино небо и землю – благодаря знанию.

Такое понимание является истиной для определенного уровня. И всё же я не сомневаюсь, что на более глубинном уровне Корбэн был затронут встречей, чего его блестящий ум мог никогда и не осознать.
«Умри до того как умрешь», – говорят суфии. Но западный человек с его преобладающим рацио не способен даже на минутку замолчать, чтобы в бессловесности ощутить, что это значит. Кто должен умереть? Кто я? Кто? И ничего не останется? Ничего… То есть всё.

Несколько дней спустя я вновь увиделся с д-ром Нурбахшем. Когда я упомянул о профессоре Корбэне, он улыбнулся, покачал головой, может быть, вспомнив, что так и не смог пробиться сквозь рацио своего собеседника, и сказал:
– Всю жизнь все с ним соглашались: «Monsieur le professeur, vous avez raison” – “Да-да, конечно, вы правы, мсье профессор».
В этом-то и состоит загвоздка (его – и моя тоже, как я теперь вижу. Впоследствии я понял, что д-р Нурбахш говорил всё это также и для меня).

Мы заговорили об одном человеке, который хотел увидеться с д-ром Нурбахшем, но так и не смог по разным причинам.
– Он хороший человек, – сказал я.
– Все люди хорошие, – сказал д-р Нурбахш. – Но я не ищу хороших людей, я ищу безумцев.

Могут ли два разных подхода – как две параллельные линии – пересечься в бесконечности? Не по милости ума, а по милости любви Божьей?

—————
* Автор статьи был послом Канады в Иране в 70-е гг. (Прим.перев.)

(Пер. с английского. Журнал Sufi, № 51, autumn 2001, p. 45-47).
Copyright © 2001 братство Ниматуллахи

Posted in Рассказы | Отмечено: , , , , , , , , | Leave a Comment »

А.Нурбахш. Ученик любви

Posted by nimatullahi на 7 февраля, 2002

Алиреза Нурбахш

УЧЕНИК ЛЮБВИ
(воспоминания о Хасане Кобари)

Не говори напрасных слов:
«Она ушла, и пуст остался Град любви».
Ведь в мире много совершенных Мастеров,
Но где же искренних учеников найти?


(Хасан Кобари)

Мне всегда хотелось понять, что заставляет некоторых людей столь же непоколебимо верить в учителя и в духовный путь, как другие верят в ежедневный восход солнца. Как мне кажется, существуют два типа людей с сильными религиозными убеждениями. Один из них широко распространен в наше время. Эти люди настолько догматичны в своих убеждениях, что считают своим долгом навязывать их другим, иногда даже силой. Люди подобного рода — фанатики, и о них нечего и говорить.

Люди, принадлежащие к другой категории, много не говорят и не стремятся обратить нас в свою веру. Как ни старайся, невозможно до конца понять, каковы их убеждения. Это истинные мистики и у них совершенно особый подход к духовности. Такие люди олицетворяют её, будучи людьми дела, а не слова. Они обращаются к нам своими поступками, мало заботясь о том, верим ли мы в них или нет. Иными словами, они живут духовной жизнью, в то время как остальные растрачивают свое время в беспокойстве по поводу того, что же такое духовность.

Хасан Кобари был одним из таких подлинных мистиков. Выросший в провинции Гилян на берегу Каспийского моря, г-н Кобари уже был человеком средних лет, когда он впервые пришел в ханаку ордена Ниматуллахи в Тегеране. Тридцать лет он отдал государственной службе и ко времени появления в ханаке был высокопоставленным чиновником в министерстве финансов, обладающим большой властью и влиянием. Тем не менее, после посвящения в суфии д-ром Нурбахшем, в то время молодым шейхом, он покинул государственный пост и оставил все, что достиг в мире, всецело посвятив себя пути Любви.

Г-н Кобари почти не говорил о суфизме – он вел жизнь суфия. Если кто-то настаивал, то мог услышать несколько слов о суфизме, но даже это случалось редко. Чтобы разговорить его, нужно было сильно потрудиться и убедить его, что нуждаешься в совете для каких-либо практических целей. Помню, как однажды кто-то спросил его о значении своего сна. В ответ г-н Кобари извинился и сказал, что не знает ничего о толковании снов, добавив, что главное не понимать сны, а принимать их как ниспосланные Богом, равно как и все остальное, а также постоянно поминать Его. Затем он попросил этого человека выполнить какое-то поручение для ханаки, сказав, что это намного полезней.

Уму западного человека этот подход к духовности, несомненно, покажется странным. Ведь обычно думают, что духовная концепция должна быть сперва в какой-то степени понята, прежде чем начинать применять её в жизни. К примеру, если я не знаю значения и важности зэкра (поминания), то как я могу применять его на практике? Подход г-на Кобари был иным: понимание придет позже, после того, как дервиш начнет выполнять свои обязанности. Для него духовная жизнь была жизнью самоотверженных поступков, а понимание этих поступков и их значения приходило только после полного погружения в них. Помню, однажды он сказал: «По-настоящему понять боль можно, только почувствовав, пережив ее. А изучение различных теоретических рассуждений о боли, хотя и интересно, однако не дает возможности до конца понять, что это такое «.

* * *

Впервые я встретил г-на Кобари, когда был еще совсем молод и, конечно, очень наивен. Тем не менее, он принял меня радушно и с уважением – так, как он принимал каждого. И хотя он был дервишем уже много лет, никогда он не вел себя с чувством духовного превосходства, всегда обращаясь со мной как с равным. В конце концов я почувствовал себя непринужденно в его присутствии и следовал за ним по пятам большую часть дня.

Поскольку в ханаке всегда можно найти какое-то занятие, он позволял помогать ему в повседневной работе, такой как поливка растений, раздача чая, подготовка к изданию книг, выпускаемых орденом. Он твердо верил, что вся работа в ханаке должна быть сделана, насколько это возможно, экономно, но самым трудным способом. В какой-то момент мне надоело пользоваться маленькой лейкой для поливки множества растений возле ханаки, и я решил поливать их из шланга. Как только г-н Кобари увидел у меня в руках шланг, он упрекнул меня за мою лень, сказав, что я трачу воду понапрасну и что я выбрал самый легкий способ поливки. «Работа в ханаке, – продолжал он объяснять, – направлена на обуздание нафса, а он всегда стремится выбрать путь наименьшего сопротивления». В то время смысл его замечания был мне непонятен. По своей наивности я думал, что главное – это выполнить работу, а не то, как ее сделать. Только спустя годы я в конце концов увидел истинность его слов.

Г-н Кобари с таким постоянством и такой истовостью сражался против мирских желаний нафса, что я иногда сомневался, есть ли у него чувство «Я» вообще. Против каждой своей негативной мысли он предпринимал решительные меры. Однажды в присутствии двадцати, или около того, дервишей мы сверяли корректуру с арабской рукописью. Хорошо зная арабский язык, он читал арабский текст рукописи вслух, в то время как я смотрел, соответствует ли отпечатанная версия тому, что он читал.

Когда мы сделали половину работы, раздался звонок в дверь. Вошел мулла, у которого была назначена встреча с Мастером; он сел с нами и стал ждать. Через некоторое время он попросил чаю и начал читать всем нравоучения. Г-н Кобари послушал его несколько минут, затем повернулся ко мне и сказал, что нам надо продолжить работу. К моему полному изумлению он стал читать арабские слова с ошибками, особенно стихи Корана. Как только мулла услышал неправильное чтение г-на Кобари, он начал его поправлять.

Следующие полчаса мулла беспрерывно, очень грубо и оскорбительно делал замечания г-ну Кобари. Каждый раз г-н Кобари извинялся и просил у муллы прощения. После того как прошла, как казалось, целая вечность, муллу наконец вызвали к Мастеру. Уходя, он приказал г-ну Кобари вообще прекратить чтение, напомнив, что неправильное чтение Корана является богохульством.

В течение этой сцены я был вынужден призывать все свое самообладание, чтобы не оскорбить и не обругать муллу. Действия г-на Кобари привели меня в замешательство. Когда в этот же день чуть позднее мы наконец оказались одни, я спросил его, почему он так вёл себя с муллой и нарочно неправильно произносил арабские слова. «В тот момент, когда я увидел муллу, – ответил он, – мне пришло в голову, что я лучше его. Я настолько устыдился этой мысли, что должен был загладить вину перед муллой и искать прощения за свое высокомерие и чувство превосходства».

Он жил очень просто, хотя у него и были средства вести весьма обеспеченный образ жизни. Половину своей пенсии он отвел на каждодневные нужды ханаки, а другую половину – на свою семью, состоявшую из его жены и старой служанки, с которой он обращался как со своей сестрой. В его доме было две комнаты и небольшая кухня. Рядом с домом находился сад. По утрам он обегал весь Тегеран, выполняя различные поручения для ханаки: проверял, как идут дела в типографии, покупал продукты, ходил в банк и делал многое другое, необходимое для повседневной жизни ханаки. Выполняя все это, он стремился быть настолько экономным, насколько это возможно. Например, он старался не пользоваться общественным транспортом и ходил пешком, за исключением тех случаев, когда без транспорта было не обойтись. Тогда он ехал в автобусе, а не в такси, совершенно не думая о связанных с этим неудобствах.

У г-на Кобари всегда можно было чему-нибудь поучиться. Как-то он разрешил мне сопровождать его при выполнении одного поручения. Зная его нежелание пользоваться общественным транспортом, я приготовился к тому, что нам придется долго идти пешком. К моему удивлению он настоял на том, чтобы мы взяли такси, так как я был его гостем. Заметив мое замешательство и огорчение, он сказал: «Суфизм — это отсутствие привязанности к чему бы то ни было. Даже отказ от поездок на такси может стать привязанностью».

Выполнив свои повседневные дела, г-н Кобари уходил домой пообедать со своей женой. Хотя он редко приглашал кого-либо к себе, тех, кто к нему заглядывал, он всегда встречал радушно, и люди шли к нему в дом без приглашения в надежде провести несколько минут вместе с ним. Я сам часто удостаивался чести обедать у него дома. Пообедав, мы обычно в течение получаса смотрели небольшой черно-белый телевизор, который прислала в подарок его дочь.

Поразительно, но даже смотря телевизор он сохранял ощущение Божественного присутствия. Однажды мы смотрели сериал под названием «Дым оружия» (в то время некоторые американские сериалы были очень популярны на иранском телевидении). По ходу действия один из персонажей жертвует своей жизнью, чтобы спасти человека, с которым был едва знаком. Г-н Кобари был так потрясен этим, что начал всхлипывать, а затем, дрожа всем телом, повернулся ко мне и тихо сказал: «Это — любовь. Я всё ещё очень далек от неё». Услышав эти слова, я тоже начал плакать, охваченный состоянием г-на Кобари. Позже, вернувшись домой, я понял, что это и есть разница между человеком, близким к Богу, и нами: он постигает Божественную красоту там, где мы видим всего лишь актерскую игру.

В течение двадцати пяти лет г-н Кобари ежедневно с двух часов пополудни до десяти часов вечера находился в тегеранской ханаке, никогда не уходя, пока кто-нибудь еще оставался там. Он всегда принимался за самую тяжелую и грязную работу, подавая пример всем дервишам. Хотя он и отдал годы служению в ханаке и заслужил самое почетное место во время собраний дервишей, он продолжал сидеть в прихожей, где дервиши оставляли свою обувь.

Комната для чаепития в ханаке, где всегда находился и работал в течение дня г-н Кобари, становилась своего рода местом для воспитания дервишей, по крайней мере, тех из них, кто мог понять, что происходит. Он учил примером, искренне предлагая свои услуги всем, кто нуждался в них, не дожидаясь, пока его попросят и не ожидая ничего взамен. Хотя он отвечал за все хозяйство ханаки, я никогда не слышал, чтобы он непосредственно приказывал кому-нибудь. Он давал понять дервишам своими действиями, что необходимо сделать и как это сделать правильно. Он первым принимался за любое задание, сам начинал трудную и неприятную работу, выполняя ее без следа гордости или самодовольства.

В то же время для него не существовало незначительной работы, если это касалось другого дервиша, кто бы ни был этот дервиш и каковы бы ни были обстоятельства. Однажды только что посвященный дервиш сидел на собрании суфиев. Случилось так, что г-н Кобари проходил мимо него и дервиш не нашел ничего лучшего как попросить у него чая. Несколько дервишей вскочили, чтобы принести чай вместо г-на Кобари, но он попросил их сесть и сам сходил за чаем для новичка.

С того момента, как г-н Кобари приходил в ханаку и до того, как он ее покидал, он был постоянно занят. В этом выражалась его преданность Мастеру и дервишам, чье благополучие он ставил выше собственного. Один из старых дервишей рассказал следующую характерную историю. Однажды в особенно холодную зиму этот дервиш гостил в тегеранской ханаке. Он видел, что г-н Кобари ушел из ханаки как обычно в 10 часов вечера. Два часа спустя дервиш все еще не спал. К своему удивлению он заметил г-на Кобари, пробирающегося обратно в ханаку. Озадаченный, он смотрел, что же тот собирается делать. Открыв кладовку, г-н Кобари достал канистру с керосином и заправил обогреватель в той комнате, где спали дервиши. Затем он удалился так же незаметно, как и пришел.
На следующий день дервиш спросил у г-на Кобари о прошлой ночи. Тот, поколебавшись немного, объяснил, что когда он пришел домой и лег в постель, ему пришло в голову, что в той комнате, где спали дервиши, в обогревателе может закончиться керосин, станет холодно, и это причинит дервишам неудобство. Поэтому посреди холодной зимней ночи он встал и отправился пешком в ханаку, желая убедиться, что дервиши не замерзнут. Если бы дервиш не увидел его той ночью, никто, конечно же, не узнал бы об этом самоотверженном поступке. Кто знает, сколько еще таких поступков совершил г-н Кобари? Из них состояла вся его жизнь.

Каждый, сталкивающийся с г-ном Кобари, включая и тех, кто не знал его как суфия, попадал под его влияние. Он относился ко всем с большим уважением, оставаясь в то же время абсолютно правдивым в своих отношениях с людьми. Во время одного из наших многочисленных совместных выходов я сопровождал его в типографию, где мы должны были встретиться с заведующим переплетным отделом. Это был мужчина средних лет, который был очень расположен к г-ну Кобари и всегда назначал приемлемую цену за переплет.

Как обычно, г-н Кобари был очень учтив с этим человеком. Когда мы присели, чтобы обсудить цену за переплет выходящей вскоре книги, тот внезапно повернулся к г-ну Кобари и сказал:
– Не может ли это подождать? Я хочу узнать Ваше мнение о гораздо более важном деле.
И он рассказал г-ну Кобари, что решил стать суфием и был бы признателен, если бы тот спросил Мастера о возможности посвящения.
Без всякого колебания г-н Кобари покачал головой и сказал переплетчику, что суфизм не принесет ему пользы. Ошеломленный такими словами и зная о преданности г-на Кобари суфизму, этот человек спросил:
– Как это может быть?
– Потому что если Вы станете суфием, – ответил г-н Кобари, – то будете не в состоянии брать с нас деньги за переплет книг. Вы думаете, что сможете отказаться от этих денег?
Человек опустил голову и надолго замолчал. Наконец г-н Кобари нарушил тишину, сказав ему:
– По правде сказать, я пришел к выводу, что каждый человек по-своему является суфием, даже не осознавая этого. А теперь давайте поговорим о цене за переплет книги, так как это дело более насущное.

После смерти г-на Кобари переплетчик вернулся к своему решению и был посвящен в суфии.
К концу своей жизни г-н Кобари настолько ослаб, что с трудом мог ходить из дома в ханаку и обратно, так что однажды Мастер попросил его переехать в ханаку. Г-н Кобари чрезвычайно обрадовался этому приглашению Мастера, так как переезд в ханаку всегда был его мечтой. Не раз он говорил мне, что единственное, чего он все еще хочет от Бога, – это иметь возможность жить и умереть в ханаке, среди дервишей и рядом с Мастером.

Нет нужды говорить, что сначала он был очень взволнован возможностью жить в ханаке. После двадцати пяти лет он, наконец, собирался жить в том месте, которое так любил. Вскоре, однако, он понял, что намного легче было ходить в ханаку каждый день, чем жить в ней. Поселившись там, он постоянно волновался, иногда доходя до одержимости, о благополучии дервишей и положении ханаки. В какой-то момент после переезда он обнаружил, что больше не может спать, чувствуя себя обязанным всё проверять и перепроверять, и вскоре очень сильно заболел. В конце концов положение стало настолько серьезным, что он попросил у Мастера разрешения вернуться домой и спокойно умереть, что и произошло.23 марта 1978 года, спустя несколько недель после возвращения домой, г-н Кобари мирно умер в своей постели.

Наверное, наиболее подходящей для него эпитафией является описание ученика в книге «Таверна среди руин» д-ра Дж. Нурбахша, Мастера, которому он был настолько предан:

«Ученик – это искренний искатель, свободный от всех привязанностей. Он устремлен к Богу, удаляясь от своего «Я», и он отправляется в Путь, не говоря о себе. У него нет истории, которую он мог бы рассказать о своем «Я», у него никогда нет жалоб на Возлюбленную.
Ученик – это влюбленный, чье сердце пребывает в томлении. Он находится за пределами обоих миров и соединился с Истиной. Он ищет только Бога, и его слова – только о Нем. Он приближается к Возлюбленной и попадает в ловушку Любви. Он постоянно очищает свое сердце от ржавчины «Я», и оно ярко сверкает, наполнившись Божьей милостью.»

Posted in Персоналии | Отмечено: , , , , , , , , , | Leave a Comment »