Архив электронного журнала «Суфий»

Posts Tagged ‘теософия’

Далай-лама XIV. Сострадание и индивидуальность

Posted by nimatullahi на Январь 28, 2003

Цель жизни


За всем нашим опытом, сознательно или бессознательно, стоит один великий вопрос — какова цель жизни? Я обдумывал этот вопрос, и хотел бы поделиться своими мыслями в надежде, что они принесут непосредственную, практическую пользу всем, кто их прочитает.

Я считаю, что цель жизни — быть счастливым. С момента рождения каждое человеческое существо хочет счастья и не хочет страдания. Ни социальные условия, ни образование, ни идеология не могут на это повлиять. Из самой основы нашего существа мы просто желаем удовлетворённости. Я не знаю, есть ли у вселенной с её бесчисленными галактиками, звёздами и планетами более глубокий смысл, но по меньшей мере ясно, что мы, люди, живущие на этой Земле, сталкиваемся с задачей сделать свою жизнь счастливой. А потому важно выяснить, как же достичь большего счастья.

Как достичь счастья

Для начала стоит разделить все виды счастья и страдания на две главные категории: умственные и физические. Из них умственные оказывают на большинство из нас наиболее значительное влияние. Если мы не тяжелобольны или не лишены самого необходимого, то наше физическое состояние играет в жизни второстепенную роль. Если тело в довольстве, мы его практически не замечаем. Ум, однако, регистрирует всякое событие, вне зависимости от того, насколько оно невелико. Потому мы должны уделить наши самые серьёзные усилия достижению умственного мира.

Из своего ограниченного опыта я выяснил, что самая высшая степень внутреннего спокойствия происходит от развития любви и сострадания.

Чем больше мы заботимся о счастье других, тем больше становится чувство нашего собственного благосостояния. Воспитание тёплых, добросердечных чувств к другим автоматически даёт уму облегчение. Это помогает устранить любые страхи и боязнь за свою безопасность и придаёт силу для борьбы с любыми препятствиями, с которыми мы можем встретиться. Вот первейший источник успеха в жизни.

Пока мы живём в этом мире, мы обязательно будем встречаться с проблемами. И если при их появлении мы потеряем надежду и впадём в уныние, то лишь уменьшим нашу способность встречать трудности в лицо. Если же, напротив, мы будем постоянно помнить, что не только нам, но каждому приходится терпеть страдания, этот более реалистичный взгляд на жизнь увеличит нашу решимость и способность преодолевать неприятности. С таким отношением каждое новое препятствие будет рассматриваться нами, как ценная возможность для совершенствования нашего ума!

Таким образом, мы должны постепенно стремиться стать более сострадательными, то есть развить и истинное сочувствие к страданиям других, и волю к тому, чтобы устранить их боль. В результате вырастет наша внутренняя сила и безмятежность.

Наша потребность в любви

В конце концов, любовь и сострадание приносят величайшее счастье просто потому, что наша природа лелеет их превыше всего прочего. Потребность в любви лежит в самой основе человеческого существования. Она происходит от нашей глубокой взаимной зависимости с другими существами. Какой бы сильной и умелой ни была индивидуальность, она не выживет в одиночку. Какими бы энергичными и независимыми мы ни чувствовали себя в периоды нашего процветания, всё же когда мы больны, слишком стары или слишком молоды, нам приходится полагаться на поддержку других.

Конечно, взаимозависимость — это фундаментальный закон природы. Не только высшие формы жизни, но и многие из мельчайших насекомых являются общественными существами, которые без всякой религии, законодательства или образования выживают благодаря взаимному сотрудничеству, основанному на врождённом признании своей взаимной связи. Все явления, от планеты, которую мы населяем, до окружающих нас океанов, облаков, лесов, и цветов, возникают зависимо от тонких энергетических основ. Без их должного взаимодействия, все бы они распались и растворились.

И поскольку наше человеческое существование столь зависит от помощи других, наша потребность в любви лежит в самой основе нашего существования. Потому мы нуждаемся в настоящем чувстве ответственности и искреннем участии в благополучии других.

Следует рассмотреть, что же на самом деле представляем собой мы — человеческие существа. Мы не похожи на машины. Если бы мы были просто механическими устройствами, то машины могли бы облегчить все наши страдания и удовлетворить все наши нужды. Однако, поскольку мы не просто материальные существа, было бы ошибкой относить все наши надежды на счастье лишь к внешнему развитию. Вместо этого, чтобы выяснить, что же нам требуется, мы должны рассмотреть наши истоки и нашу природу.

Оставляя в стороне сложный вопрос о создании и эволюции нашей вселенной, мы можем по меньшей мере согласиться, что каждый из нас является порождением наших собственных родителей. Обычно наше зачатие происходит не просто из-за сексуального желания, но в результате решения родителей завести ребёнка. Такие решения основываются на чувстве ответственности и альтруизме — на их сострадательном обязательстве заботиться о ребёнке, пока он не сможет позаботиться о себе сам. Так, с самого момента нашего зачатия, любовь родителей оказывается непосредственно включённой в наше порождение.

Более того, на ранних стадиях нашего роста мы полностью зависим от заботы матери. По мнению некоторых учёных, умственное состояние беременной женщины, спокойное или возбуждённое, непосредственно сказывается на развитии ещё нерождённого ребёнка.

Выражение любви также очень важно и с момента рождения. Поскольку самое первое, что мы делаем — это сосём молоко из груди матери, мы естественно чувствуем близость к ней, а она, чтобы кормить нас, должна чувствовать к нам любовь, поскольку если она переживает гнев или обиду, её молоко свободно не потечёт.

Затем, до трёх или четырёхлетнего возраста, наступает критический период развития мозга, в течение которого любящее физическое соприкосновение бывает важнейшим фактором нормального роста ребёнка. Если ребёнка не любят, не ласкают, не обнимают и не держат на руках, его развитие нарушается и его мозг не достигает должной зрелости.

Поскольку ребёнок не может выжить без заботы других, любовь оказывается для него самым важным фактором. Счастливое детство, избавление от детских страхов и здоровое развитие уверенности в себе самым прямым образом зависят от любви.

В наши дни многие дети растут в домах, где нет счастья. Они не получают должной любви, а в последующей жизни они редко любят родителей и нередко им оказывается трудно полюбить других. Это очень грустно.

Когда дети подрастают и идут в школу, их потребность в поддержке должны удовлетворять учителя. Если учитель не только даёт академическое образование, но и принимает ответственность за подготовку учеников к жизни, они будут испытывать к нему доверие и уважение, а то, чему он их учил, оставит неизгладимый отпечаток в их умах. С другой стороны, вещи, преподававшиеся тем учителем, который не изъявлял настоящего участия в благосостоянии учеников, будут восприниматься как временные и не задержатся в уме надолго.

Точно так же, если больного лечит врач, проявляющий к нему тёплые человеческие чувства, то больной почувствует себя легче, и желание врача проявить наилучшую заботу будет само по себе целительным, вне зависимости от его профессионального умения. Если же врачу недостаёт человеческих чувств и он демонстрирует недружественное отношение, нетерпение или пренебрежение, то больному не будет покоя, даже если даже врач обладает высокой квалификацией, правильно определил болезнь и прописал верные лекарства. Чувства пациентов неизбежно влияют на качество и устойчивость выздоровления.

Когда мы участвуем в обычном повседневном разговоре, то если кто-то говорит с тёплыми человеческими чувствами, то нам приятно его слушать, и мы откликаемся соответственно — весь разговор становится интересным, вне зависимости от того, насколько важна его тема. С другой стороны, если человек говорит холодно или резко, то нас это тяготит, и мы стараемся поскорее закончить общение. При всех событиях — от самых незначительных до наиболее важных — наша любовь и наше уважение к другим жизненно важны для нашего счастья.

Недавно в Америке я встретился с группой учёных, которые сказали, что уровень умственных расстройств в их стране очень высок — около 12% всего населения. В результате нашей дискуссии выяснилось, что главная причина депрессий — не недостаток материальных благ, а то, что люди лишены любви со стороны других.

Так что, как вы можете видеть из всего написанного мною выше, мне представляется ясным одно: сознаём мы это или нет, с самого рождения потребность в человеческой любви у нас в крови. Даже если любовь исходит от животного, или со стороны того, кого мы обычно считаем врагом, и взрослые, и дети чувствуют к ней естественное притяжение.

Я считаю, что никто не рождается свободным от потребности в любви. И это показывает, что людей нельзя считать чисто физическими существами, несмотря на то, что некоторые современные школы мысли стремятся применять такой подход. Никакой материальный предмет, каким бы красивым и ценным он ни был, не заставит нас почувствовать, что мы любимы, ибо наше глубинная тождественность и истинный характер лежат в субъектной природе ума.

Развитие сострадания

Некоторые из моих друзей говорили мне, что хотя любовь и сострадание — это всё хорошо и замечательно, однако это не очень актуально. Наш мир, говорят они, не такое место, где подобные верования обладают большой силой и влиянием. Они заявляют, что гнев и ненависть настолько в человеческой природе, что человечество всегда будет управляться ими. Я не согласен.

Мы, люди, существуем в нынешней форме около ста тысяч лет. Я уверен, что если бы в течение всего этого времени человеческий ум управлялся в первую очередь гневом и ненавистью, наше население уменьшилось бы. Но несмотря на все наши войны, сейчас наше население больше, чем когда-либо. Это ясно указывает мне, что любовь и сострадание в мире преобладают. И вот почему неприятные события оказываются «новостями» — сострадательная деятельность настолько является частью нашей повседневной жизни, что мы принимаем её как нечто само собой разумеющееся и потому почти не замечаем.

Пока что я обсудил главным образом ментальные достоинства сострадания, но оно вносит благой вклад и в физическое здоровье. Судя по моему личному опыту, между умственной устойчивостью и физическим здоровьем есть прямая связь. Гнев и возбуждение, без сомнения, делают нас более подверженными заболеванию. С другой стороны, если ум спокоен и занят положительными мыслями, тело нелегко поддаётся болезни.

Но конечно же, так же верно, что у всех нас есть врождённый эгоцентризм, который препятствует нам любить других. А поскольку мы желаем истинного счастья, которое достигается лишь спокойствием ума, и поскольку этот мир достигается лишь сострадательным отношением, то как же развить сострадание? Очевидно, что просто думать о том, как замечательно сострадание, недостаточно. Мы должны применить к его развитию согласованные усилия и использовать все события нашей повседневной жизни, чтобы преобразить наши мысли и наше поведение.

Прежде всего, нужно внести ясность относительно того, что мы подразумеваем под состраданием. Многие формы сострадательных чувств бывают смешаны с желанием и привязанностью. Например, любовь, которую испытывают родители к ребёнку, зачастую сильно связана с их собственными эмоциональными потребностями, и не является вполне сострадательной. Опять же, в браке, любовь между мужем и женой, особенно в начале, когда супруги ещё не очень хорошо знают глубинный характер друг друга, основывается во многом скорее на привязанности, чем на истинной любви. Наше желание может быть столь сильным, что человек, к которому мы привязаны, может казаться нам очень хорошим, тогда как фактически в нём может быть много отрицательного. В добавок к этому, у нас есть склонность преувеличивать небольшие положительные черты. Затем, когда отношение одного из партнёров меняется, другой часто испытывает разочарование, и его отношение меняется тоже. Это указывает на то, что их любовь была мотивирована больше личными потребностями, чем подлинной заботой о другой индивидуальности.

Истинное сострадание — это не просто эмоциональный отклик, но твёрдое обязательство, основанное на разуме. Потому истинно сострадательное отношение к другим не меняется, когда они плохо себя ведут.

Конечно, развить этот вид сострадания вовсе нелегко! Для начала давайте рассмотрим следующие факты:

Красивы люди или отталкивающи, дружелюбны или враждебны, в конце концов всё равно они человеческие существа, такие же, как и вы. Подобно вам, они желают счастья и не хотят страдания. Более того, у них есть такое же право преодолевать страдание и быть счастливыми, как и у вас самих. Теперь, когда вы признаёте, что все существа равны в своём желании счастья и в своём праве на него, вы автоматически почувствуете симпатию и близость к ним. Через знакомство вашего ума с этим чувством универсального альтруизма вы разовьёте чувство ответственности за других — стремление действенно помогать им преодолеть свои проблемы. Оно не является избирательным и равно приложимо ко всем. Коль скоро они — человеческие существа, переживающие удовольствие и боль, как и вы сами, нет никакой логической основы для того, чтобы делать какие-то различия между ними и переменять к ним своё отношение, если они плохо себя ведут.

Позвольте мне подчеркнуть, что развить такое сострадание, уделив этому время и терпение, вполне в наших силах. Конечно, наш эгоцентризм, характерная привязанность к чувству отдельного, самосущего «я», является основной помехой нашему состраданию. На самом деле истинное сострадание можно пережить лишь тогда, когда это цепляние за «я» будет полностью устранено. Но это не значит, что мы не можем начать сейчас, и что для нас невозможен прогресс.

Как начать

Начинать нужно с устранения самых великих препятствий состраданию — ненависти и гнева. Как все мы знаем, это чрезвычайно сильные чувства, и они могут захватить весь наш ум. Тем не менее, их можно поставить под контроль. Если же они неконтролируемы, то эти отрицательные эмоции заразят нас, причём без всякого дополнительного усилия с их стороны, и затруднят наш поиск счастья любящего ума.

Так что для начала будет полезно исследовать, имеет ли гнев какую-либо ценность. Конечно, когда мы обескуражены какой-нибудь затруднительной ситуацией, кажется, что гнев нам помогает, придавая больше энергии, решительности и уверенности в себе.

Однако, при этом мы должны тщательно исследовать наше умственное состояние. Хотя верно, что гнев даёт дополнительную энергию, если мы исследуем природу этой энергии, то обнаружим, что она слепа — мы не можем быть уверены, положительными или отрицательными будут её результаты. Причина этого в том, что гнев перекрывает лучшую часть нашего ума — его разумную способность. Так что энергия гнева почти всегда ненадёжна. Он может стать причиной огромного количества разрушительного поведения, несущего лишь несчастье. Более того, если гнев увеличится до крайности, человек становится подобен сумасшедшему, и ведёт себя так, что причиняет себе столько же вреда, сколько и другим.

Однако, для преодоления трудных ситуаций можно развить столь же мощную, но значительно более управляемую энергию. Эта энергия происходит не только от сострадания, но и от разума и терпения. Они — самые сильные противоядия от гнева. К сожалению, многие люди ошибочно считают эти свойства признаками слабости. Я уверен, что верно обратное — это верные признаки внутренней силы и стойкости. Сострадание — нежное, мирное и мягкое по природе, но оно также очень могущенственно. А вот те, кто легко теряет терпение, как раз неустойчивы и не находятся в безопасности. Так что по мне вспышки гнева — прямые признаки слабости.

Так что, когда проблема только появляется, постарайтесь сохранять кротость и искреннее отношение, и будьте уверены, что результат будет хорошим. Конечно, другие могут попытаться воспользоваться вами, и если ваша невовлечённость только вдохновляет их на несправедливую агрессию, займите твёрдую позицию. Однако, делаться это должно с состраданием, и если вам необходимо высказать свои взгляды и принять сильные контрмеры, делайте это без гнева и злонамеренности.

Вы должны осознать, что если даже кажется, что ваши противники наносят вам ущерб, их разрушительная деятельность навредит лишь им самим. Чтобы пресечь своё эгоистичное побуждение расквитаться, вы должны призвать своё желание практиковать сострадание и взять на себя ответственность за то, чтобы помочь другому человеку не ввергнуться в страдание из-за его поступков.

А поскольку меры, которые вы примете, будут выбраны спокойно, они окажутся более эффективными, точными и сильными. Месть же, основанная на слепой энергии гнева, редко достигает цели.

Друзья и враги

Я должен снова подчеркнуть, что просто думать о пользе сострадания, разума и терпения недостаточно для того, чтобы их развить. Мы должны подождать, когда возникнут трудности, а затем пытаться практиковать эти достоинства. Кто же создаст нам такие возможности? Не друзья, конечно, но наши враги. Именно они причиняют нам большинство неприятностей. Так что если мы вправду хотим учиться, то мы должны считать врагов нашими лучшими учителями!

Для человека, развивающего сострадание и любовь, принципиально важна практика терпимости, а для этого совершенно необходим противник. Так что мы должны быть благодарны врагам, ибо именно они могут нам лучше всего помочь в достижении спокойствия ума! Кроме того, и в личной, и в общественной жизни бывает, что при перемене обстоятельств враги становятся друзьями.

Так что гнев и ненависть вредны всегда, и если мы не тренируем свои умы и не работаем над сокращением их негативной силы, они будут продолжать беспокоить нас и сводить на нет наши попытки развить спокойствие ума. Гнев и ненависть — вот наши настоящие враги. Вот кого мы должны победить, а не тех временных «врагов», которые сменяют друг друга на протяжении всей нашей жизни.

Конечно, то, что все мы хотим иметь друзей, это правильно и естественно. Я часто шучу, что если бы вы действительно хотели быть эгоистом, вам бы пришлось стать альтруистом! Вам пришлось бы заботиться о других, проявлять интерес в их благосостоянии, помогать им, служить им, создавая всё больше друзей и всё больше улыбок. В результате, когда вам самим понадобится помощь, вы найдёте множество помощников! Если же вы, напротив, пренебрегаете счастьем других, то в конце концов сами окажетесь неудачником. Разве можно создать дружбу ссорами и гневом, ревностью и соперничеством? Я так не думаю. Лишь любовь даёт нам настоящих и близких друзей.

В сегодняшнем материалистическом обществе, если у вас есть деньги и власть, вам кажется, что у вас много друзей. Но это не ваши друзья — это друзья ваших денег. Когда вы потеряете своё богатство и влияние, то обнаружите, что этих людей и след простыл.

Беда в том, что когда вещи мира текут к нам, мы становимся уверены, что можем справляться и сами, и не нуждаемся в друзьях, но когда наше положение и здоровье ухудшаются, мы быстро понимаем, как были неправы. В этот момент мы узнаём, кто действительно может помочь, а кто совершенно бесполезен. Так что, чтобы подготовиться к этому моменту и завести настоящих друзей, которые помогут нам в беде, мы сами должны воспитывать в себе альтруизм!

Хотя люди иногда смеются, когда я это говорю, сам я всегда хочу иметь больше друзей. Я люблю улыбки. Поэтому у меня есть задача — узнать, как завести больше друзей и как получить больше улыбок, особенно улыбок искренних. Ведь есть много видов улыбок — улыбки саркастические, искусственные, дипломатические. И многие улыбки не дают чувства удовлетворения, а иногда даже вызывают подозрения и страх — разве не так? Но искренняя улыбка даёт чувство свежести, и думаю, она свойственна лишь человеческим существам. И если это те улыбки, каких мы хотим, то мы сами должны создавать причины для их появления.

Сострадание и мир

В заключение я хотел бы кратко изложить мои мысли, выходящие за пределы темы этой краткой статьи и сделать более широкое утверждение: индивидуальное счастье может сделать действенный и глубокий вклад в общее усовершенствование всего человеческого сообщества.

Поскольку все мы разделяем одинаковую потребность в любви, то ко всем, кого мы встречаем при любых обстоятельствах, можно испытывать те же чувства, что мы испытываем к брату или к сестре. Не имеет значения, насколько нам в новинку лицо, или насколько отличаются их одежда и поведение — нет такой разницы между нами и другими людьми, которая имела бы значение. Глупо цепляться за внешние различия, ведь в основе наша природа — одна и та же.

В конечном счёте человечество едино, и эта маленькая планета — наш единственный дом. Если мы хотим защитить этот наш дом, каждому из нас нужно живое чувство вселенского альтруизма. Лишь оно сможет устранить эгоистические мотивы, заставляющие людей обманывать друг друга и причинять друг другу вред. Если у вас искреннее и открытое сердце, то вы естественно чувствуете уверенность и достоинство, и вам не нужно бояться других.

Я считаю, что на каждом уровне общества — семейном, племенном, национальном и международном — сострадание является ключом к более счастливому и успешному миру. Нам не нужно становиться религиозными, не нужно нам и верить в идеологию. Всё, что необходимо каждому из нас — это развить хорошие человеческие качества.

Я стараюсь относиться к каждому встречному, как к старому другу. Это даёт мне подлинное ощущение счастья. Это и есть практика сострадания.

(Из буклета, выпущенного по поводу посещения Австралии Его святейшеством Тензином Гьяцо, четырнадцатым далай-ламой Тибета в 1992 г.)
Перевод K. Z.

http://www.theosophy.ru/lib/dal-sost.htm

Реклама

Posted in Другие традиции | Отмечено: , , , , | Leave a Comment »

А.Н.Скрябин — мистика творчества и магия светозвука

Posted by nimatullahi на Сентябрь 11, 2002

А. И. Бандура

АЛЕКСАНДР НИКОЛАЕВИЧ СКРЯБИН —
МИСТИКА ТВОРЧЕСТВА И МАГИЯ СВЕТОЗВУКА

Только те, кто осознают, насколько полет интуиции
выше и быстрее медлительных процессов рациональной мысли,
могут составить себе бледное представление этой Абсолютной
Мудрости, превышающей все понятия Времени и Пространства.

Е. П. Блаватская. 1888

Ядро бытия человек ищет во внутренней жизни.
Но внутренняя жизнь осознает свое космическое значение.

Р. Штайнер. 1910

В ряду наших великих соотечественников, искавших истину мира в восточных эзотерических учениях и отразивших в своей деятельности реальность космической эволюции человечества, одно из первых мест принадлежит, безусловно, Александру Николаевичу Скрябину (1872-1915). Жизнь этого гениального композитора, поразившего аудиторию начала века неслыханными фантастическими звукообразами, пришедшими как бы «из другого мира», окутана атмосферой иррациональной тревожной тайны. Искусство Скрябина манифестирует на физическом плане реальность духовного мира композитора, столь же загадочного и непостижимого, как сама его личность, которую многие современники воспринимали как явление, выходящее за рамки земной действительности. «Есть гении, — писал К.Д.Бальмонт, — которые не только гениальны в своих художественных достижениях, но гениальны в каждом шаге своем, в походке, во всей своей личной запечатленности. Смотришь на такого, — это — дух, это — существо особого дика, особого измерения. Из всех… особенных людей, бывших уже нечеловеками или во всяком случае, многократно и глубинно заглянувшими в нечеловеческое, в то, что совершается не в трех измерениях, самое полное ощущение гения, в котором состояние гениальности непрерываемо и в лучащемся истечении неисчерпаемо, дал мне Скрябин». Непостижимая способность композитора к ясновидению и яснослышанию в пространстве и времени, гипнотические эффекты его сольных концертов свидетельствуют о присутствии в этом феномене новых, скрытых измерений Реальности, благодаря которым искусство вновь обрело значение магического акта, священнодействия. Небывало мощная концентрация духовной энергии в созданных Скрябиным звуковых мирах отразилась не только в обилии властно-повелительных, заклинательных интонационных формул в его поздних сочинениях, но и в появлении у Скрябина — впервые в истории музыки — светомузыкальных эффектов. Эта дерзкая попытка воплотить на материальном плане реальность тонких миров, а также удивительно точные прозрения Скрябина в будущее искусства и науки заставляют нас чтить его как олицетворение высочайших взлетов человеческого духа, как величайшего мистика среди музыкантов и величайшего музыканта среди мистиков.
Цепь загадочных и странных событий в жизни гениального композитора была непостижимым образом связана с его творчеством, являя собой как бы материализацию в нашей реальности призрачных, «запредельных» сюжетов скрябинских сонат, поэм, прелюдий. Великий музыкант жил не в одном и даже не в двух мирах (нашем и потустороннем), а по меньшей мере в трех. Третьей Реальностью Скрябина (по-видимому, наиболее истинной для него самого) был созданный его творческой волей мир звукообразов тонкий материальный план, определяющий бытие проявленного мира. В какой-то момент своей композиторской эволюции (видимо, он совпал с 1903 годом — окончанием Четвертой сонаты) Скрябин неожиданно осознает, что ему удалось прикоснуться к великой тайне своего искусства. Он открывает в музыке магическую тайнодейственную энергию, способную изменить человеческое сознание и, следовательно, весь материальный мир (который, по Скрябину, является иллюзией — проекцией человеческих сознаний и материализацией их феноменов). С этого времени композитор принимает на себя миссию Демиурга — автора, вдохновителя и организатора Последнего Свершения, освобождающего мир от власти материи.

В его воображении рождается замысел «Мистерии» грандиозного синтетического произведения искусства. В этом литургичском действе вселенских масштабов должны были участвовать все жители Земли — причем именно в качестве исполнителей, а не зрителей. В сферическом храме, плавно меняющем форму (композитор говорил о «текучей архитектуре» и «колоннах из фимиама»), танцы и шествия сочетались бы с симфониями ароматов и прикосновений, а декламация священных текстов — с магией Светозвука. Местом для осуществления «Мистерии» была избрана Индия, куда на зов колоколов, «подвешенных прямо к небу», собралось бы все человечество. Семь дней магического действа объяли бы, по мысли Скрябина, миллионы лет космической эволюции, а в конце седьмого дня наступил бы момент вселенского экстаза, уничтожающего бытие и проявленный мир в лоне Единого Вечного Абсолюта. Об этом «моменте Истины» Скрябин писал так:

Родимся в вихрь!
Проснемся в небо!
Смешаем чувства в волне единой!
И в блеске роскошном
Расцвета последнего
Являясь друг другу
В красе обнаженной
Сверкающих душ
Исчезнем…
Растаем…

В сущности, работе над «Мистерией» был посвящен весь его дальнейший творческий путь. Фортепианные и симфонические произведения были для него лишь прелюдией к «высокому полету» своего рода подготовительными упражнениями к осуществлению главного дела своей жизни. «Я обречен совершить Мистерию», — утверждал Скрябин, намекая иногда, что ее идея была «открыта» ему чем-то (или кем-то) внешним. От подобных объяснений, однако, композитор уклонялся («я не все могу и не все имею право говорить»), а о самой «Мистерии» рассказывал исключительно понизив голос, полушепотом. Тогда же Скрябин пытается осознать, осмыслить события, происходившие в его внутреннем мире. Он активно изучает философию и смежные науки, делает большое количество оригинальных философских умозаключений. Его настольной книгой становится французский перевод «Тайной Доктрины», которая испещрена многочисленными пометками композитора.
В конце жизни Скрябин пришел к убеждению, что выполняет миссию, возложенную на него Великим Белым Братством Махатм. «В учении посвященных, — пишет его ближайший родственник Б.Ф.Шлёцер, — являющихся на земле посланцами высших сил, непосредственно раскрывающих им сокровенную истину в ее последовательных аспектах для просвещения человечества, в этом учении он находил объяснение и оправдание своей миссии на земле, ибо и себя считал непосредственно, свыше посвященным, членом по рождению дивного братства — «Белой Ложи», — которое, он верил, существует где-то на земле, покамест тайно, и — ждет его». Все его помыслы были устремлены к далекой Индии, легендарной Шамбале, где, по словам Скрябина, ему «нужно было кое-что разузнать». Истина, пришедшая с Востока, была, видимо, наиболее близка к найденным композитором в музыке космическим законам, а облик Реальности в древних эзотерических учениях во многом совпадал с чертами открытого Скрябиным мира. «Мы, европейцы, говорил композитор, — больше знаем и чувствуем Восток, чем те, кто на Востоке. Я больше индус, чем настоящие индусы». Жизнь и загадочная безвременная смерть Скрябина в возрасте 43 лет являют собой уникальный пример живого воплощения мифа, полулегендарного бытия на стыке различных реальностей, в котором мы можем осмыслить и понять только ту часть, которая обращена в наш мир.

«Он был не от мира сего, и как человек, и как музыкант, — писал биограф Скрябина Л.Л.Сабанеев. — Только моментами прозревал он свою трагедию оторванности и когда прозревал, не хотел в нее верить». К.Д.Бальмонт вспоминает о странном ощущении во время скрябинского концерта, когда композитор на мгновение как бы приоткрыл в себе для слушателей черты обитателя иного мира: «Скрябин около рояля. Он был маленький, хрупкий, этот звенящий эльф… В этом была какая-то светлая жуть. И когда он начинал играть, из него как будто выделялся свет, его окружал воздух колдовства… Чудилось , что не человек это, хотя бы и гениальный, а лесной дух, очутившийся в странном для него человеческом зале, где ему, движущемуся в ином окружении и по иным законам, и неловко и неуютно». Существенно, что этот фантастический облик существа с иными целями и смыслом бытия возникал только в звуковом мареве загадочных, гипнотически действующих поздних скрябинских произведений, действительно открывающих окна в другие миры, частью которых становился сам композитор. Скрябин, как и лама Говинда, и индейский маг дон Хуан у Кастанеды был убежден, что видимый мир — всего лишь результат определенного описания: понимания, внушенного с детства. Поэтому скрябинский микрокосм, как и человеческое сознание, не сводится к конспективному отражению макрокосма данной в опыте Реальности. Наиболее существенны в нем те черты, которые позволяют, преодолевая невидимые преграды, переходить в иные мировоззренческие системы, адаптируясь, как это свойственно живому существу, к новым условиям обитания. Поэтому «удельный вес», значимость внешнего облика мира, с одной стороны, и мысли, живущей в этом мире, с другой стороны — для Скрябина оказываются равноценными. «Нужно понять, — пишет композитор, — что материал, из которого создана вселенная, есть (наше ) воображение, (наша) творческая мысль, (наше) хотение, а потому нет в смысле материала никакой разницы между тем состоянием нашего сознания, которое мы называем камнем, который мы держим в руке, и другим, называемым мечтой. Камень и мечта сделаны из одного вещества и оба одинаково реальны»*. В определенном, «квантованном» материальном мире отсутствует динамика движения, а в размытой по всему пространству «волне» мысли нет фиксированного предмета внимания — конкретного феноменального проявления**. Такое своеобразное отражение принципа корпускулярно-волновой дополнительности наводит на мысль, что основу обоих феноменов составляет некая Сущность высшего порядка — источник излучения всеохватывающего поля, «выключающего» человека в мир и создающего для него пространство мифа — единственно возможную среду обитания разумного существа.

_______
* В данной статье цитаты без ссылок даются при использовании фрагментов «Записей А.Н.Скрябина» // Русские пропилеи: Материалы по истории мысли и литературы. — М., 1919. — Т.6.
** «Это бытие, — отмечает Е. П. Блаватская, — символизировано в «Тайной Доктрине» под двумя аспектами. С одной стороны — Абсолютное, Абстрактное Пространство, представляющее Безусловное Сознание. Даже наши западные мыслители пришли к заключению, что сознание немыслимо для нас отдельно от изменения, и потому движение является лучшим символом этого процесса изменения и его главнейшим признаком» («Тайная Доктрина». c. 49).

Согласно В. И. Корневу, эти грандиозные мировые «Иллюзии» — мифы «исторических» или «пророческих» (христианство, иудаизм, ислам) и «природных» (индуизм, буддизм, даосизм…) религий, образованные объединённой энергетикой миллионов человеческих сознаний, представляют собой определенное искажение Реальности, которая оказывается поэтому недоступной в своем «чистом виде» для мыслящего субъекта. Научное и художественное знание о мире, принадлежащее определенной культуре, отражает, таким образом, только одну из граней Реальности, которая в сознании представителя данной культуры «разрастается» до целого Универсума. Попытки же расширить Вселенную сознания связаны с преодолением границ «своего» мифа и выходом за его пределы.

Скрябин, воспитанный в традиции христианского мифа, — построенного на идеях самодержавия божественной сверхличности, однородности мирового пространства и самодавлеющего противоречия добра и зла, — нашел путь его расширения и трансформации в искусстве звуков — самом гибком и мобильном способе проецирования Вселенной человеческого «Я» в окружающую среду. При этом пространство нового мифа сочеталось со старым по принципу дополнительности, открывая неизвестные в рамках последнего стороны Реальности. Существенно отличную от христианского мифа картину мира являют религии Востока, — где вселенная являет собою манифестацию надличностного Абсолюта в необозримой множественности пространств и миров, как результате деятельности целой иерархии демиургов, и сам человек не мыслится в центре мироздания, а помещается в эволюционный ряд, образованный саморазвивающимся Универсумом. «Творящий Дух» скрябина на определенном этапе находился, несомненно, в этой области, но в целостном своем проявлении он выходит за рамки и такого способа видения мира. Эволюцию его мировоззрения можно трактовать как яркий эпизод в развитии самопознающего космического Духа, своего рода «путешествия сознания» в условиях земного материального мира.

Сам Скрябин неоднократно подчеркивал свою «независимость» от традиционных трактовок Реальности. «Мир, живший в представлении моих предков, — пишет композитор, — я тебя отрицаю. Я отрицаю тебя, все прошлое вселенной, науку, религию и искусство, и тем даю вам жить». Структуру силового поля мифа, определяющую традиционный образ мира, Скрябин воспринимает как «частоту вибраций» составляющих это поле ментальных волн — их «ритмический рисунок», находящийся над сознанием субъекта и формирующий структуру этого сознания, также принимающего участие в «коллективном творчестве» мифологического пространства: «Я (как явление) родился и начинаю повторять бессознательно ту же ритмическую фигуру, которую повторяли все мои предки. Я создаю мир, как они его создали, не ведая о своем творчестве и думая, что я воспринимаю что-нибудь в н е меня существующее. Для каждого мир был таким, каким он (каждый) его желал (бессознательно)».

Скрябин определяет сознание как последнюю и единственную реальность мира — главный «источник излучения» мифологического поля («Все — феномены, рожденные в лучах моего сознания», которое образует Вселенную человека — то, что он может воспринять и осмыслить в мире: «Я познаю мир как ряд состояний моего сознания, из сферы которого не могу выйти». Для композитора очевидна ограниченность такого видения Реальности («…Бытиё для меня есть, с одной стороны, мое переживание, а с другой внешний этому переживанию мир… Вселенная для меня идея, часть ее находится в поле моего сознания, есть предмет опыта. Вселенная есть бессознательный процесс. Воспринимаемое мной есть часть его, освещенная моим сознанием», но поскольку, пишет Скрябин, «я не могу выйти из сферы моего, включенного в мой мозг, сознания», то «весь воспринимаемый мною мир может быть творческой деятельностью этого сознания». Способность к творчеству, таким образом, становится основным условием расширения границ Реальности в сознании. «Недавно человек, — пишет Скрябин, имея в виду, видимо, самого себя, — сознал себя творцом всего того, что он называл своими ощущениями, восприятиями, явлениями. То, что он считал вне себя, оказалось в его сознании и лишь в нём».

Таким образом, познание Вселенной сводится к познанию «природы свободного творчества». Творчество, по Скрябину, имеет «сознательную» и «бессознательную» стороны. «Бессознательное» творчество соответствует «включенности» человека в миф: «Бессознательной стороной своего творчества я участвую в всем. Вселенная есть бессознательный процесс моего творчества». «Сознательная» сторона, напротив, заключается в преодолении рамок традиционной картины мира — «образов прошлого». «Чем сильнее образ прошлого, — замечает Скрябин, — тем быстрее он овладевает сознанием, тем больший подъём необходим для его исключения из сферы сознания… Со стороны сознания у меня переживание иного,нового, с другой все остальное в своем стремлении завладеть моим сознанием. Подъем в этой борьбе определяет качественное содержание переживаемого мной состояния».

Стремление выйти за пределы своего мифа — традиционного видения Реальности — композитор определяет как «отделение» от него, «отрицание» сформированного его структурой типа сознания: «окружающая обстановка для меня, как звено родовой цепи, является привычкой. Я хочу того, чего у меня не, я хочу создавать. Отрицать что бы то ни было — значит возвыситься над этим. Отрицание есть высота неудовлетворенности. Соединенное с хотением нового, неизведанного, оно уже есть творчество». Творческий экстаз, выводящий за пределы мифа, открывает Сознающему его ограниченность и неисчерпаемость Реальности, с которой снят покров Иллюзии. Композитор осознает, что мир неизмеримо шире человеческих представлений о нем — хотя его привычный облик также реален. «Не пугайся этой бездонной пустоты! — восклицает Скрябин. — Все это существует, все есть, что ты хочешь, и только потому, что ты хочешь, потому, что ты сознаешь свою силу и свою свободу? Ты хочешь лететь, — лети, как хочешь и куда хочешь, вокруг Тебя пустота!».

Ощущение «полной свободы» при выходе за границы мифа, состояние «божественного опьянения» всемогуществом своего сознания отражается в пафосе таких утверждений Скрябина, как: «Я существо абсолютное… Я Бог». Композитор считает, что его сознание совершенно автономно, свободно от какой-либо мифологической модели Реальности: «Если нет ничего, кроме моего сознания, то оно едино, свободно и существует в себе и чрез себя. Значит оно — господин вселенной и может по произволу изгонять то или другое из своих состояний». Преодоление мифологической иллюзии, по Скрябину — венец развития всей истории восприятия человеком Реальности. «Верования каждой эпохи в человеческой истории, пишет композитор, — соответствуют брожению человеческого сознания в ту эпоху. Мы уже теперь говорим, что воображение древних населяло леса фантастическими существами, а для них самих эти существа были реальными; многие даже видели их. Их творчество (сознание) не возвысилось до того порядка и спокойствия, каково оно теперь. Они искали, как ищут художники, набрасывая эскизы». Скрябин, видимо, искренне убежден в том, что ему удалось синтезировать все мифологические картины мира: «Народы искали освобождения в любви, искусстве, религии и философии; на тех высотах подъёма, которые именуются экстазом, в блаженстве, уничтожающем пространство и время, соприкасались они со мной… Вы, чувства терзания, сомнения, религия, искусство, наука, вся история вселенной, вы — крылья, на которых я взлетел на эту высоту».

Но в каком же мире оказывается, в итоге, сознание Скрябина, какая Реальность открывается его духовному взору? Очутившись в «Ничто», за пределами мировых Иллюзий, творческий Дух может созерцать все эти Иллюзии как свои феноменальные воплощения, не «притягиваясь» ни к одной из них: «Мое сознание вне всех своих состояний есть возможность (чистая деятельность) и в смысле временном и пространственном совершенно ничто». Но момент внимания к любой из картин Реальности, вызванный жаждой самовыражения Духа («отпечатления Духа на материи») означает мгновенное «включение» в какое-либо из мифологических полей, определяющих конкретный способ видения мира. Бытие же Духа «в себе» оказывается для художника-творца не менее иллюзорным, чем бытие в любом из мифологических пространств; в сущности, это не постижение Реальности, а полное «отключение» от нее: «Все, что меня окружает, и я сам, есть не более как сон, нет никакой действительной множественности… Единое без множества есть понятие безразличия — ничто». Таким образом, картины мира без человека, без его сознания и «излученнного» им поля мифа не существует! Реальность бытия оказывается принципиально несводима к одному универсальному описанию: «От ничто нельзя переходить к одному, а по крайней мере — к двойственности».

Ощущение «полной свободы», декларированное Скрябиным, оказывается иллюзией: как только человек выходит из поля своего мифа, он сразу же попадает в поле другого мифа, другого описания реальности. «Вопрос, — пишет композитор, — может быть поставлен так: каким образом совершается переход от небытия к бытию, куда помещает себя дух, куда пробуждается, т.е. что он начинает переживать». Коллизия между скрябинским стремлением сохранить свою «свободу» видения мира и мощным притяжением «готовых» картин Реальности, закодированных в архетипах Бессознательного, привела к удивительному феномену. «Балансируя» на стыках различных мифологических пространств, композитор пытается выстроить новый, свой миф! Слабое поле мысли, образующееся между субъектом и объектом, Скрябин усиливает до напряженности мифологического пространства, включая в него в качестве объектов уже существующие картины мира: «Я вершина того мирового здания, которое создано усилиями всех веков». Каждое новое произведение композитора, начиная с 1903 года (с ор. 30), имеет «сверхзадачу»: поддержать пульсирующую энергетику этого нового Сверхмифа, утверждая реальность его пространственно-временного бытия.

Открыл ли Скрябин Истину мира в этой новой, созданной им самим, Реальности? Несомненно, что это было главной задачей его деятельности. Если в серии записей 1904 — 1905 гг. мы находим утверждение, что «истина исключает свободу, а свобода истину», то годом позже композитор заявляет: «Я хочу познать истину. Это для меня факт неопровержимый, не требующий доказательств. Это центральная фигура моего сознания». Из рассуждений Скрябина видно, что он не связывает понятие Истины с обликом реальности в сознании воспринимающего субъекта — созданный им мир так же условен и иллюзорен, как и другие мифологические пространства. Истину композитор понимает, скорее, как Исток бытия, породивший как обычные, мифологические, так и новое, необычное, «скрябинское» искажение Реальности. Истоком («излучающим центром») мира, по Скрябину, является мысль: «Мысль есть единственный материал творчества. Она есть жизнь и включает в себя все возможные переживания… Когда небытие, он ничто, когда она бытие, она единство и множество или множество в единстве». Композитор понимает мысль как всепроникающее поле, первичную энергию Вселенной, что «разливается, как разливается океан, оставаясь всегда равной самой себе», отождествляя ее с «универсальным сознанием», которое есть «сама мысль» и с Богом, который «как состояние сознания, есть личность, являющаяся носителем этого высшего принципа, который, как таковой, есть ничто и возможность всего, есть сила творчества».

Несомненно, что объединивший все (как, во всяком случае, казалось композитору) мифологические пространства скрябинский Сверхмиф должен был, в отличие от прежних мифов, сделать исток бытия «видимым», насколько это возможно в рамках Иллюзии. Здесь, как нигде, должна была ощущаться эфемерность материальных объектов и осязаемость духовной энергии. Реальность, открытая Скрябиным — это Реальность творящего Духа: новый мир с иными целями и смыслом бытия, многомерное пространство, где свободно текут мысли-образы. Рождение этого мира в сознании композитора было для него, видимо, не менее таинственно и загадочно, чем и для нас. Скрябин воспринял это событие как совершившееся в его Духе тайнодействие — Мистерию, лежащую в начале новой космической эпохи и определяющую ее облик, «программу» , основные задачи. Таким же образом, как мистерией Голгофы (по Р.Штайнеру — «перенесенным из Космоса га землю фактом») открылась христианская эра, «Мистерия» Скрябина должна была, стерев черты старого мира, ввести обитателей Земли в новую эпоху пробужденной энергетики человеческого сознания, вооруженного мощными силами космических энергий. «Мистерия» , по замыслу композитора, была не Концом, а Началом истинного — божественного — бытия человека. Фактически, с 1903 года Скрябин жил в иной Реальности, ином мире, ставшим для него, по словам Б.Ф.Шлёцера, «столь же несомненным, как и всеми нами видимый мир». Отдельные его произведения были как бы «окнами» в эту Реальность, открывающими ее части, но не дающими полной картины. Философские «Записи» Скрябина отражают стремление композитора «разобраться» в том, что происходило с его сознанием, осмыслить открывшуюся ему новую, необычную картину мира. Замысел же «Мистерии» можно трактовать как отчаянную попытку Скрябина соединить два мира, раз и навсегда убедив слушателей в истинности своего видения Реальности, открыв перед ними ее полный облик. Сохранившиеся скрябинские описания «Мистерии» показывают, что она должна была вынести «вовне» реальность внутреннего мира композитора. Сферический храм «Мистерии» — копия скрябинской Вселенной, где в центре находится мысль композитора — исток бытия, с которыми он в этот момент отождествляется: «Я… хотение стать истиной, отождествиться с ней. Вокруг этой центральной фигуры построено все остальное… Центральное переживание как бы излучает вселенную в формах времени и пространства и времени; причем мое переживание есть центр этого шара бесконечно большого радиуса».

Последние слова приведённой цитаты особенно важны: пространственные границы храма «Мистерии» были, по существу, весьма условны — в момент экстаза эта «Вселенная в миниатюре» должна была расшириться до размеров целой большой Вселенной: «Открылись бездны времени. Рассыпались звезды в бесконечном пространстве. Разлился огонь моих стремлений». «Чудеса», происходящие в храме (светомузыкальные эффекты, симфонии ароматов и прикосновений и т. п.) демонстрировали реальность иного мира, вводя человечество в новую «среду обитания». Выйти из «Мистериума» было бы, разумеется, невозможно, ибо Вселенная за его пределами прекращала свое существование для участников действа. Храм «последнего свершения» являл собой своеобразный пространственно-временной тоннель для перехода в иной мир, находящийся в других измерениях и не соприкасающийся с нашей Реальностью. Повторим, что «Мистерия» не была концом космической эволюции — она знаменовала собой лишь конец привычного способа бытия, истории нашей расы. В другом мире, несомненно, также наступит время «последнего свершения, и кем-то (не Скрябиным) будет написана новая «Мистерия»: «Новая волна творчества, другая жизнь, другие миры». «Уничтожение в пламени мирового пожара» и «возвращение к Единому, успокоение в Нем» не означает следующего за этим вечного Небытия — вечной инертности Единого.

Говоря точнее, Небытие является таковым лишь с нашей точки зрения — на самом деле это и есть «иной мир», противоположный нашему; для него наш мир также символизирует собой Небытие, антимир. По словам А. Чанышева: «Небытие небытия есть бытие… Бытие только тень небытия, его изнанка… Небытие всюду и всегда… Оно сама жизнь!» смоделированная Скрябиным Реальность, причудливо совместившая буддистскую множественность миров с христианским антропоцентризмом («Человек-Бог является носителем универсального сознания»), являет собой своеобразную объективацию небытия. Поскольку Дух — исток скрябинского мира — есть «безусловно нечто вне времени и пространства», то все, что меня окружает, и я сам, — считает композитор, — есть не более, как сон… Меня нет, я ничто». Соответственно вселенная, которая понимается Скрябиным как «возможность всего и все… творческая сила, свободная деятельность, хотение жить», также «есть ничто (в смысле времени и пространства)», а «единственное данное есть настоящий момент, которого нет». Таким образом, Небытие для Скрябина это наша Реальность: «единообразное множество», которое «есть в смысле объективном ничто». Истинное же бытие находится в сознании, где «все живо, все, каждая мысль имеет реальное существование», где «мое хотение того или другого есть явление , самопребывающее в сознании, и я, так сказать, действую на плане этого хотения». Только через «творческое начало» («волю к жизни», «хотение жизни») «абсолютное небытие становится абсолютным бытием». «Во внутренней борьбе, — пишет Скрябин, — я чувствую свою активность с двух сторон. Я раздваиваюсь», при этом «покой рождает хотение деятельности, деятельность рождает желание покоя».

Это «стремление и противостремление» Духа присутствует «всегда, вечно и во всем», как два полюса, между которыми находится пространство скрябинского мифа: энергетическое поле, образованное замыканием Бытия (+) и Небытия (-). Такое «замыкание» Скрябин относит к моменту творческого экстаза, порождающему звуковой образ: абсолютному бытию… граничащему с небытием и представляющему, так сказать, потерю сознания, т. е. возвращение к небытию. В момент последнего вселенского экстаза «абсолютное бытие»должно было, по мысли композитора, не просто «соединиться», а «отождествиться с небытием», сделав скрябинское мифологическое пространство всеобщей мировой Реальностью. Таким образом, законы космической эволюции Скрябин отождествляет с законами деятельности своего » творящего Я», а создание Вселенной — с моментом рождения музыкального образа. Несомненно, что единственно истинной Реальностью в жизни гениального композитора была Музыка — манифестация Небытия, определяющего бытие проявленного мира*. «Музыка — путь откровения, — говорил Скрябин. Вы не можете себе представить, какой это могущественный метод познания. Если бы вы знали, сколь многому я научился через музыку! Все, что я теперь думаю и говорю — все это я знаю чрез свое творчество». Но была ли творческая воля композитора полностью сознательна, контролировал ли он ее на уровне Разума? Скрябин часто упоминал о «темных глубинах Духа творящего», откуда поднимаются его произведения, о луче своего Разума, пронизывающего тьму Бессознательного. По сути, он разделил Вселенную на три части: «Большое Я» — Вселенная Бессознательного, океан Бытия (самая истинная Реальность); «малое Я» — часть Вселенной «Большого Я», освещенная лучом Разума (самосознание, граница двух миров); и «не-Я» — обычный физический мир, феноменальное проявление Вселенной «Большого Я» (для нас он кажется наиболее реальным, для Скрябина он был реален менее всего, ассоциируясь со сном Духа, т.е. Небытием).

_______
* В книге «Музыка как предмет логики» (М., 1927) А. Ф. Лосев определяет музыку как «слышимое нечто», которое «гонит науку и смеется над ней»(С.22,47). «Мир — не научен, — продолжает философ. — Мир — музыка, а наука — его накипь и случайное проявление» (с. 47).

«Малое Я» Скрябина можно представить как тонкую цветную пленку Разума между двумя безднами: океаном Творящего Духа (Бытия) с одной стороны, и бездной Небытия — мертвого физического мира — с другой. На основании Записей композитора можно предположить, что названная пленка и образовывала границу «сферы бесконечно большого радиуса, которая, как это ни парадоксально, имела при этом внутреннюю и внешнюю области, соответствующие Вселенной «Большого Я» и Вселенной » не-Я»: «Я ограничиваю Я через я и создаю не-Я. Стенки этой сферы соответствовали полю мифа — шарообразному полупрозрачному экрану, на котором человек видит и свое отражение, и неясные контуры Всеобщей Реальности. С этой позиции музыка, с одной стороны, представляет собой экран, куда проецируется самосознание, а с другой — отражает видение человека миром, который был для Скрябина живым мыслящим существом. Природа вечной тайны музыки связана с тем, что зашифрованная в ней информация не попадает прямо на экраны сознания человека. В ее создании и восприятии участвуют не только человеческие Разум (погруженный в сферу рационального — Небытия) и Воля (находящаяся, соответственно, в иррациональном — Бытии). Музыка должна пройти через Разум мира (который понимает ее смысл) и Волю мира (которая придает ей материальную форму вибраций). «Необходимо нея, чтобы Я в я могло творить» — пишет Скрябин, подтверждая мысль, что создание каждого музыкального произведения неизбежно затрагивает тончайшие структуры Космоса.

Поэтому говорить о неосуществленности скрябинской «Мистерии» имеет смысл только с точки зрения обычного сознания и связанной с ним земной реальности. Все материально выполнимые этапы этого акта Скрябин осуществил не только в своей жизни и творческой эволюции, но и в каждом отдельно взятом произведении позднего периода творчества. В этом смысле «Мистерию»можно рассматривать как увеличенное до гигантских масштабов «обычное» произведение (сонату, этюд или поэму), а последние как миниатюрные копии «Мистерии». Речь, конечно, не идет о прямом совпадении сюжета и событийной канвы каждого сочинения (как раз это у Скрябина встречается не часто). Общим для всех произведений является творческий принцип , материализация которого в звуках допускает множество вариантов. В каждом новом сочинении Скрябин заново открывал этот универсальный принцип, что дало ему повод сначала отождествить свое творчество с объективным, внеличным космическим процессом («Все есть мое творчество. Но и само оно существует только в своих творениях, оно совершенно тождественно с ними», а затем прийти к мысли, что сознательное развитие и усовершенствование этого принципа в художественном произведении приведет и к трансформации Вселенной: «Я уже много раз создавал тебя, мир… бессознательно. Теперь же я возвысился до сознательного творчества».

Эволюция Вселенной как самосознающего Духа, описанная Е.П.Блаватской в «Тайной Доктрине», обнаруживает неожиданное сходство с процессом создания музыкального произведения, что объясняет увлечение Скрябина теософией и дает нам основание определить загадочный «творческий принцип» композитора как теософский Космогенезис. Начало мира, по «Тайной Доктрине», заключено в Брахмане, непроявленном Логосе, непостижимом для человеческого сознания и вмещающем в себе все. В составности человека ему соответствует Атма, искра божественного Духа, абсолютная суть бытия, которая также будучи непостижима для сознания, воспринимается им как Нечто. Для Скрябина это отправная точка мистического опыта и творчества, мистериальная сверхзадача, непроявленный, не осознающий себя таинственный магический Звук.

Следующий этап космогенезиса, описанный в «Тайной Доктрине» — осознание себя Брахманом в Проявленном Логосе (Браме) и зарождение в последнем первичной полярности: активного (мужского) и пассивного (женского) начал. В психическом мире этому соответствует появление Самосознания и ощущения раздвоенности на его Бессознательную и Сознательную часть (объективную и субъективную реальность), а в творческом процессе — осознание «Мистерии» как художественного образа и его дифференциация на мистериальную (средства воплощения) и духовную (принципы воплощения) части.*

_______
* Прекрасной иллюстрацией этого «видимого»этапа мистерии может служить начало «Прометея» («Поэмы огня»), где первичный звуковой хаос («материализованное Ничто») как бы «ощупывается» одноголосной «темой Прометея», «осознается» как структура. «Прометеевский аккорд» — это, в сущности, даже не звук, а только ощущение, предчувствие звука, зарождающееся в пурпурно-фиолетовом мареве духовного озарения.

Дальнейшая материализация Духа порождает уже три феномена: непроявленный Дух (1), космическое электричество Фохат (2), посредством которого Дух воздействует на Материю (3) и «отпечатывается» на ней, таким образом проявляя себя. Говоря современным языком, это: 1) нематериальная Информация (ноумен) — основа любой организации материи; 2) Энергия (масса покоя которой равна нулю) — посредник между информацией и материей; 3) собственно Материя — неисчерпаемое разнообразие структур феноменальных миров. С точки рения скрябинской космогонии, первичной является Информация, Дух, Бессознательное — единственная объективная Реальность. Дух един, но неисчерпаем. Нисходя в Материю, он проявляется в бесконечном ряде феноменов. Материализованный Дух — это Сознание, которое в силу своей дискретной природы дифференцирует единую, континуальную информацию Бессознательного на множество миров, явлений, располагая их в пространстве и времени. Так формируется субъективная реальность человеческого сознания, включающая все явления проявленного и непроявленных миров, которые оно способно постигнуть. Энергии здесь соответствует воля к жизни, творческая активность, апофатический момент в искусстве, «высвобождающий» художественную идею из звукового хаоса.

С позиции анализа скрябинского искусства, описанная триада представляет сущность, «рабочий этап» творческого процесса, воплощение идеи в материале*. Она проявляется на всех уровнях. В самом широком масштабе — это «материализация» мистериального замысла в целом ряде феноменов — маленьких музыкальных вселенных, каждая из которых самодостаточна и в то же время обнаруживает свое «мистериальное» происхождение: «Океан фантазии творит — это значит, что он окрашивает свои капли в различные цвета, притом ему достаточно лишь одну из них окрасить в какой бы то ни было цвет, остальное необходимо получат другие соответственные окраски, ибо цвета никакого нет, как только относительно других цветов. Это дает некоторое понятие по аналогии об индивидуальном творчестве и о его воздействии на вселенную».

_______
* Эта «триада Бытия» (Материя, Энергия, Информация) имеет свои соответствия и в Небытии, благодаря чему проявленный мир относительно устойчив. Видимо не случайно Скрябин помещает этот важнейший теософский смысл шестиугольную звезду, образованную двумя наложенными друг на друга треугольниками («триада Бытия» + «триада Небытия») — на обложку первого издания партитуры своей «Поэмы огня».

На уровне отдельного произведения — это «материализация» художественного образа, его «проявление», но и неизбежное обеднение, ограниченное рамками чувственно воспринимаемых звуков. Даже при создании самой крошечной своей миниатюры Скрябин воспроизводит все этапы инволюции Духа в Материю первую половину «Мистерии». Это своеобразное «сгущение», «уплотнение» Информации в творческой Энергии, а затем — «уплотнение» Энергии в звуковом теле произведения. Вторая половина «Мистерии» — эволюция Материи к Духу — поначалу как бы выносится Скрябиным «за скобки» творческого процесса. Композитор, с одной стороны, переносит процесс дематериализации звука в воображение слушателя, справедливо полагая, что воспринятая сознанием звуковая информация совершит обратный путь в Бессознательное, где она может быть «расшифрована» уже не как конкретный звукообраз, но как нематериальный информационный блок (подчеркнем, что поскольку речь идет о движении от сознания, слушатель, как правило, не осознает этого процесса). С другой стороны, Скрябин пытался добиться дематериализации звука как пианист, что производило наибольший эффект не на публичных концертах, а в домашней обстановке, в узком кругу друзей. В дальнейшем композитор переносит процессы дематериализации уже в сферу художественного воплощения. Это, прежде всего, светомузыкальные эксперименты (свет — тот же звук, только более высокой частоты, являющийся его продолжением в высших духовных сферах). Это, далее, проекты синтетического искусства, которое должно было отобразить все, возникающее в Бессознательном в связи с музыкой, чувственные ассоциации: зрительные, обонятельные, тактильные, вкусовые. Вторжение в Бессознательное, задуманное композитором, подразумевает управление воображением слушателя. «Воображаемые звуки» (которые не должны были звучать, но которые надо было себе представить) Скрябин намеревался ввести в «Предварительное действие» и записать особым шрифтом. Это, видимо, был последний шаг к дематериализации звука и первый шаг к одухотворению всех остальных средств синтетического искусства.

Следует подчеркнуть, что скрябинский творческий процесс, материализованный в звуках, отражает не просто абстрактные закономерности становления Вселенной как накопления информации (образования порядка из хаоса), но показывает и «внешний» конкретный образ космических процессов как движения ориентированных в пространстве и времени точечных масс. Оформляя такую «точечную массу» (звукомножество) в виде аккорда, Скрябин, как правило, отражает в его структуре принцип строения любого физического объекта, неизменный от нуклона до галактик — плотное ядро и поле вокруг него: «…Центр, окруженный массой единообразных стремящихся от центра частиц.

_______
* Любопытно,что структура центрального элемента скрябинской тональной системы — альтерированного доминантового нонаккорда — соответствует приведенным в «Тайной Доктрине» «числам творения». Станца IV повествует: Из лучезарности Света — Луча Вечной Тьмы — устремились в Пространство Энергии вновь пробужденные; Единый из Яйца, Шесть и Пять. Затем Три, Один, Четыре, Один, Пять — Дважды Семь, Сумма Всего». Если взять за точку отсчета, например звук «До» большой октавы, а за единицу измерения — целый тон, то скрябинский аккорд расположится так (в скобках указаны расстояния между звуками):

До(6) до(5) си-бемоль(3)1 ми(1)1 фа-диез(4)(1) ре(1)2 ми(5)2 ре3.

В чередовании таких звукокомплексов, при котором каждый из последующих как бы «отпочковыватся» от предыдущего, также отражается космический процесс формирования новых галактик и звезд, что дало повод критикам назвать композитора «музыкальным фантастом», а слушателям увидеть в его произведениях «космические пейзажи».

В этой связи следует подчеркнуть, что видимый Космос составляет лишь самую малую, самую грубую часть скрябинской Реальности. Деятельность великого композитора-мистика проходила на плане тонких миров, что объясняет многие загадочные события в его жизни. Страшные признаки, которых Скрябин видел слева от себя, играя Шестую или Девятую сонату — не были ли они чем-то большим, чем художественная фантазия? И как объяснить, что смерть настигла композитора именно в тот момент, когда он был готов занести на нотную бумагу партитуру «Предварительного действия» — своего рода рабочей модели «Мистерии»? Это произведение не случайно погибло вместе с автором — ведь то, что в нашем мире было аккордом сложной структуры, в параллельном мире могло произвести эффект ядерного взрыва. В этом случае можно объяснить появление у постели умирающего композитора, по его словам, «призраков, содержание и смысл которых непонятен» — эмиссаров иного мира. «Он не умер, — писал ученик Скрябина М. Мейчик через три дня после похорон, — его взяли от людей, когда он приступил к осуществлению своего замысла… Через музыку Скрябин узрел много такого, что не дано знать человеку… и потому он должен был умереть!» Тайна Скрябина еще не раскрыта. Никто не может утверждать, что постиг загадку структуры и содержания произведений композитора и смысл его жизни и деятельности. Была ли эта жизнь только лишь очередным диалогом человека с Космическим Разумом, или же она воплощала в себе одну из нереализованных космических программ развития человечества,
«свернутую» в момент гибели своего пророка? Время ответа на эти вопросы еще не пришло. Но магический смысл, открытый Скрябиным в композиторской деятельности, его стремление материализовать Дух в Звуке и дематериализовать Звук (вместе со всей Вселенной) В Духе не кажется сегодня самообманом или заблуждением. «Чистый дух, — писала Е. И. Рерих, — может проявляться или постигаться лишь через покров Материи, потому и говорится, что вне Материи чистый Дух — ничто. Тайна дифференциации и слияние воедино есть величайшая Мистерия и Красота Бытия».

(готовилось для «Вестника теософии» за 1993 г.,
который, кажется, так и не вышел)

http://www.theosophy.ru/lib/skr.htm

Posted in Персоналии | Отмечено: , , , , | Leave a Comment »

Суфизм глазами западного ученого

Posted by nimatullahi на Март 25, 2001

Мишель Шодкиевич – бывший генеральный директор крупного парижского издательства “Seuil”. В настоящее время — руководитель отдела исследований при институте стратегических исследований в области общественных наук. Выходец из польской католической семьи, обосновавшейся во Франции в 1832 году.

Во время одной из своих поездок по арабским странам, он открыл для себя учение суфизма, что явилось для него причиной принятия ислама в возрасте 17 лет. С тех пор он неустанно занимается изучением трудов великого мусульманского ученого, суфия Ибн Аль Араби. Мишель Шодкиевич является одним из крупных специалистов в области суфизма. Вашему вниманию предлагается его интервью, в котором, отвечая на вопросы, он рассказывает о суфизме, его истории и положении в обществе.

Суфизм глазами западного ученого
(интервью)

– Почему, по вашему мнению, Запад в средние века проявил мало интереса по отношению к суфизму, тогда как арабские страны были кладезью наук, и Запад черпал оттуда очень многое? Или же для этого были причины чисто технического характера?

– Чтобы объяснить отсутствие такого явного интереса к суфизму, я думаю, что не нужно придерживаться причин чисто технического характера, которые могли бы быть вызваны, например, трудностью доступа к произведениям по тасаввуфу. Причем, я не понимаю, почему отыскать суфийские тексты, было труднее, нежели те же тексты философского или научного содержания.

Более того, проблема, связанная со сложностью текстов, также не является для меня объяснением. Ведь тексты Ибн Рушда (Аверроэса) и Ибн Сины (Авиценны) также не были легкими. Поэтому, такого рода объяснения мне кажутся чрезвычайно второстепенными.

Главную причину этого я вижу в следующем: Запад того времени более всего нуждался в философских и научных знаниях, а арабы шли значительно вперед по сравнению с ним и в астрономии, и в медицине, и в математике. У христианского Запада были потребности культового характера. Вера на Западе, понимание ее истин и духовная жизнь в ту эпоху, были довольно крепкими, для того, чтобы испытывать какой-то ее недостаток или чем-то заполнить эту нишу. Знаменательно то, что интерес к суфизму и другим восточным традициям, появился именно тогда, когда вера и духовные ценности на Западе значительно ослабли. Этот процесс начался в XVIII веке, утвердился в XIX и набрал силу в XX веке. С одной стороны, именно в XX веке было переведено множество суфийских текстов, и с другой стороны, мы являемся свидетелями мощного, все более набирающего силу процесса принятия ислама людьми в Европе и Америке, чей выбор был определен особой тягой к суфизму.

– Почему суфизм не занял такого места на Западе ранее?

– Нет исторически приемлемых доказательств установления контактов между духовными традициями Запада и ислама. Существуют предположения, догадки, но нет уверенности в этом, вопреки утверждениям некоторых специалистов и вульгаризаторов.

В то же время, мне кажется невероятным то, что люди, которые, проживая бок о бок, будь-то на Ближнем Востоке в эпоху Крестовых войн, либо в Испании или на Сицилии, совершенно не знали друг о друге. Культурой пользовались все и она была пропитана духом религиозности. Немыслимо, чтобы высокие духовные лица христианства того времени, были совершенно безразличны к тому, что думали, и как жили известные фигуры мусульманского духовенства.

– Касается ли это иудеев, которые взяли многое из суфизма, как например, некоторые выходцы из династии Маймонидов?

– Они не были суфиями в буквальном смысле слова. Они оставались иудеями, а для того, чтобы быть суфием, необходимо быть мусульманином. Они заметили, что суфизм таит в себе огромные духовные ресурсы. Они читали книги суфийских авторов. По этому поводу, я отсылаю вас к книге Поля Фентона “Два трактата по иудейской мистике”. Эти два трактата обязаны выходцам из маймонидской династии. Они из слова в слово переписали многие фрагменты из книг суфийских авторов, но как только появлялась цитата какого-нибудь из Сподвижников Пророка, мир им, то они писали так: “Один мудрец из народа сказал, что…”. Точно также, если встречалась цитата из Священного Корана, они тут же искали отрывок из Торы, который мог бы подойти. Именно поэтому, я придерживаюсь предположения, что некоторые знания в большей степени были переданы иудеями, нежели морисками (маврами). Иудеи, принявшие христианство, искренне или внешне, сохранили от арабо-исламской культуры больше, чем мориски, поскольку в реальности вся мусульманская элита отошла на Восток, а те, кто остались, не были культурно богатыми.

– Возможно ли иметь понятие о суфизме или возможность его восприятия вне его практики?

– Пример большого числа востоковедов показывает, что можно всю свою жизнь посвятить работе над суфийскими текстами, и вообще не понять их глубинного смысла. Это касается и любого другого мистического направления. Я думаю, что если работа ведется просто над текстами, то возможно только уловить понятия, но не почувствовать их вкус (dawq). Как говорят суфии, когда вы рассказываете кому-нибудь о меде, кто его никогда не пробовал, вам придется использовать для этого всевозможные средства выражения, но вам ни за что не удастся заставить этого человека почувствовать вкус меда.

Исходя из этого, я считаю, что поистине проникновенное восприятие ценностей суфизма предполагает в себе некоторую степень участия и это хорошо чувствуется в самих текстах мусульман. Впрочем, для этого недостаточно быть мусульманином. Есть мусульманские авторы, являющиеся блестящими умами, но которые используют свои умственные возможности только для комментариев суфийских текстов, другие же интуитивно улавливают самое главное.

Возьмем пример двух хорошо известных личностей. Один жил в XIX веке, другой скончался сравнительно недавно. Из XIX века нам известен эмир Абд аль-Кадер, который был суфием. Когда в своей “Книге стоянок” он комментирует Ибн Араби, то чувствуется, что это не строгая работа, к которой приложено много сил. Комментарии написаны в очень простой форме, но отражающей самое основное. И есть текст, который я обнаружил совсем недавно. Это комментарий книги Ибн Араби “Fusus al Hikam” (“Геммы мудрости”), выполненный имамом Хомейни, когда он был еще студентом теологического факультета. Это комментарий на блестящем арабском языке, выполненный человеком, обладавшим обширной культурой и острым умом. Однако при чтении его работы не ощущается того, что ощущаешь при чтении работ эмира, т.е. вкуса (dawq), о чем я говорил выше. Я не имею ввиду духовность имама, я лишь констатирую, что его работа выполнена добросовестно, гениально.

– Можно ли в случае данного комментария говорить об экзотерическом прочтении произведения Хомейни?

– Необходимо знать, что в исламе шиитского толка, и в частности иранском избегается использование термина “суфизм”, поскольку он идентифицируется с суннизмом. Предпочтение отдается термину “ирфан”, подлинное значение которого — высшая теология. Это одна из характеристик иранского “суфизма”.

– Можно ли это назвать теософией (познанием божественного)?

– В буквальном понимании — это высшая теология, т.к. слово образовано от корня “арафа”. Но в действительности оно означает то, что в суннизме называется тасаввуфом (суфизмом).

– В разных странах по-разному складывалась судьба тарикатов. Что вы можете сказать о жизнеспособности суфизма, учитывая данную ситуацию?

– Прежде всего, мне бы хотелось, чтобы понятие тасаввуфа не смешивали с понятием тариката. Это разные вещи. Существует тенденция отождествлять их, особенно в странах Магриба. Тасаввуф появился до того, как возникли тарикаты. Он может существовать там, где их нет. Тарикаты представляют собой способ общественного построения, форму которого тасаввуф принял на определенном этапе своей истории. Говоря в общем, этот процесс начался в XIII веке, и кристаллизуясь (принимая все более определенную форму), продолжается до сих пор. Наиболее важным в тасаввуфе является понятие “силсила” (цепочка посвящения), нежели понятие тариката. Не нужно думать, что какая-то цепочка (силсила) обязательно порождает тарикат. Пример Ибн Араби является вполне убедительным. Его силсила тянется и по сегодняшний день! Те, через кого передавались его знания или баракят, никогда не были составной частью тариката. Можно быть привязанным к цепочке посвящения какого-то шейха без вхождения в какое-либо образование.

Суфизм может существовать вне институционных образований. Примером этому является начало XIII века. Тогда существовали очень неопределенные формы объединения последователей вокруг шейха и они не принимали того иерархического, строго организованного и систематизированного порядка, каким мы видим тарикат. С того момента, когда это начали различать, тасаввуф никогда не прекращал своего существования и его жизнеспособность не должна сводиться к внешним проявлениям, поскольку он имеет отношение к скрытому (“батын”), внутреннему миру человека. Это не какая-то политическая партия, с помощью которой измеряется сила, в зависимости от числа входящих в нее членов.

– Несмотря на различия, нужно признать, что кризис суфийских братств определенным образом повлиял на суфизм.

– Каким бы ни был кризис, который претерпели суфийские братства, как например в Алжире, остаются люди — настоящие суфии. Они есть во всех странах Магриба и во всем мусульманском мире, включая Китай и бывший СССР. И я говорю о фактах, которые могу констатировать. Я считаю, что там, где ислам подвергался преследованиям, как это было в СССР, там суфийские братства были вынуждены взять на себя ответственность не только за эзотерическое, но и за экзотерическое.

Книга Беннигсена “Суфий и комиссар” показывает нам, что в СССР был официальный ислам с назначаемыми на пост имамами, но по-настоящему живая религия оставалась лишь в суфийских братствах. Они превращались в массовые движения, выполнявшие образовательную деятельность при строгом уважении и соблюдении религиозной практики.

– Эта ситуация подобна той, в которой оказались суфийские братства в странах, подвергшихся колониальному гнету.

– Однако ситуация в бывшем СССР была более ужасающей. В Алжире, к примеру, ислам не подвергался преследованиям. Мусульманам не запрещалось посещать мечети. В бывшем же СССР в эпоху сталинизма люди, практически соблюдавшие религию, подлежали депортации. И чем сильнее были преследования, тем больше возрастала роль суфийских братств. Они представляли собой смесь культурных ассоциаций, политических партий, образовательных кооперативов и того, что было свойственно для тасаввуфа, и что теперь имеет тенденцию к исчезновению.

Я полагаю, что в мире, в котором мы живем, тасаввуф претерпит некоторую поляризацию. С одной стороны, есть последователи тасаввуфа, которые пойдут по пути, выбранному многими суфийскими братствами центральной Азии, а именно возьмут на себя заботу об обществе, когда обычные учреждения исчезнут или полностью дискредитируют себя. И, наоборот, будет тасаввуф в своей самой сдержанной форме. Но я не хочу сказать, что это будет “подпольный” тасаввуф. Может быть я употребил слишком сильный термин, говоря о преследованиях. Возьмем пример Египта. Там не было преследований, но был очень строгий контроль со стороны правительства, начиная с эпохи Османской империи и заканчивая Нассером.

– Как, по вашему мнению, суфийские братства могут должным образом функционировать, если они контролируются государством?

– Египет всегда был очень централизованной страной. Он был таковым еще со времен фараонов и остается таким по сей день. Там есть главный шейх, который в некотором роде является начальником над всеми братствами. Все строго регламентировано. Братства должны декларировать число и поименный состав входящих в них членов. Они не могут назначать мукаддима (руководителя) без разрешения на то со стороны административных органов. Я не очень хорошо осведомлен с положением братств в Египте, но в любом случае, в Алжире их не преследовали, а подвергали цензуре определенным образом, в частности, ухитряясь национализировать частные школы и места культа.

Правительство может воздействовать на братства, деятельность которых проявляется внешне, но, начиная с момента, когда все происходит внутри людей, что может сделать государство по отношению к тем, кто молча совершает зикр? Именно это позволило суфизму выжить, даже в самые трудные периоды, когда усиливался государственный контроль и возможные гонения.

Можно подвергнуть критике какое-то суфийское медресе, посадить какого-нибудь шейха в тюрьму, но этого совсем недостаточно, чтобы заставить тасаввуф исчезнуть, поскольку это дело внутреннего мира человека. Внешне он может выражаться через уличные шествия с лозунгами, праздники, мавлиды. Однако главное не в этом. Это лишь его внешние проявления.

– Скажите, а разве такая внутренняя суть суфизма не препятствует его жизненности, которую ему мог бы придать, например, прозелитизм?

– Здесь нужно избегать использования терминов политических партий. Речь не идет о раздаче членских карточек, собрании максимума подписей или оплате членских взносов. Суфизм – это Святость. Это полное слияние истинно верующего человека с тем, во что он верит. И эта святость излучается, даже если не произносятся никакие речи и не издаются книги. Святость не передается через речи. Она передается через контакт. Таким образом, нужно, чтобы этот контакт был.

Я очень много ездил по мусульманскому миру, и встречался с людьми, которых я считаю святыми. Они не забавлялись совершением чудес на моих глазах и не привлекали толпы людей своими речами. Однако они притягивали к себе своим непосредственным видом. Когда их видишь, то они предстают совершенно прозрачными. Святой — это тот человек, кто воплощает в себе всю истину веры.

– Что же такое тасаввуф в конечном счете?

– Суфии дали этому очень сложные определения, но тасаввуф, как и все главное в исламе, основывается на Коране и хадисах. Культура суфия определяется хадисом относительно искренности в Исламе: “Ан та`абуда Аллаха кааннака тараху”. Эта фраза Пророка, мир ему, означающая: “Покланяйся Богу, как будто ты Его видишь”, была его ответом Архангелу Джибрилю, мир ему, на вопрос об искренности в вере. Этот ответ означает, что есть люди, которые ведут себя так, как будто они видят Бога.

– Можно ли тогда объяснить подозрения, в которых находились суфии в самом начале и еще сегодня?

– Такие подозрения были слишком преувеличенными. В частности, забывают, что многие суфии были факихами. Один из самых известных примеров — это пример Абд аль-Кадира Аль-Джиляни, который был также преподавателем. Он был широко известен своими знания Фикха и Хадиса и являлся представителем ханбалитского мазхаба, отношение которого к суфизму очень строгое. Отношение факихов к суфизму понятно до определенного момента, но далее оно недопустимо. В узких кругах суфии вынуждены говорить о вещах, которые в случае плохого их понимания более широкой публикой, для которой они не предназначались, могут пошатнуть ее веру. Я отлично понимаю факихов, когда они говорят, что суфийский текст опасен для веры того, кто не готов к его восприятию. В таком случае, необходимо ограничить его хождение. Впрочем, это мнение разделяется всеми суфиями. Я бы сказал, что отношение факихов к суфизму очень осторожное. Формулировки, взятые из тасаввуфа, не предназначаются для всех и они могут быть даже опасными для некоторых людей. В этом они правы. Но иногда, правда, они заходят далеко. Они не ограничиваются только рекомендациями относительно узкого хождения суфийских текстов. Они обвиняют авторов текстов в неверии и требуют, чтобы эти книги были сожжены. А этого они не должны делать, так как основное и фундаментальное правило Сунны — это выбрать самое благосклонное толкование. Это значит — опускать, что автор является частью “ахль аль-кибля”, и что невозможно знать, не поняв, что хотел он сказать и оставить это на суд Бога. Никто не имеет права обвинять в неверии искреннего мусульманина ввиду непонимания его намерений. В случае незнания, пределом является “таваккуль” (упование на Бога). То есть, лучше положиться на Бога, воздержаться от осуждений и выразить доверие автору.

http://www.islam.ru/newmuslim/newmuslim.shtml?name=islam_shodk.htm&dir=newmuslim

Posted in Исследования, Общие сведения | Отмечено: , , , , , , , , , , , | Leave a Comment »