Архив электронного журнала «Суфий»

Posts Tagged ‘Успенский’

Keтлин Риордан. Гурджиев. (Отрывок из книги).

Posted by nimatullahi на 3 июля, 2003

Мы знаем о Гурджиеве относительно немного, и хотя

некоторая информация может быть получена из более или менее надежных источников, особые воздействия и источники его учения будут, возможно, оставаться такими же загадочными, как он и намеревался их оставить.

Он родился в 1870-х годах в Александрополе, в области Кавказа, которая теперь принадлежит России; отец его был грек, а мать — армянка. Его паспортная дата рождения — 28 декабря 1877 года, но, однако, его собственный отчет о событиях его жизни и его возраст указывают на более раннюю
дату его рождения — возможно, около 1872 года. Когда он был еще мальчиком, его семья переехала в Карс, где ему посчастливилось стать учеником Декан Борша, настоятеля русского кафедрального собора, который вместе с отцом Гурджиева оказал огромное влияние на его развитие. Согласно Гурджиеву, эти два человека были наиболее значительными для него «неукротимым старанием понять ясно точное значение всеобщего жизненного процесса на земле, все внешние формы дышащих созданий и, в особенности цель человеческой жизни в свете этого объяснения /Гурджиев, 1933/. Он жил в месте, которое было особенно богато почвой для неземных ответов на эти вечные вопросы или, по крайней мере, для нахождения ключей к ответам на них. Карс и окружающие его области,
находящиеся между Черным и Каспийским морями, были захвачены и оккупированы многими различными народами и были местом великой культурной закваски во время подготовительного возраста Гурджиева, благодаря толкованию христианских,
армянских, ассирийских, исламских и даже зороастрийских источников. Он имел доступ к «святым святых» почти тайных организаций, таких как религиозные, философские, оккультные,
политические и мистические организации, собрания, партии, союзы и т.п., которые были недоступны простому человеку» /Гурджиев, 1933/.

Гурджиев много вобрал в себя, особенно из христианских монашеских источников. Много позднее, когда он начал учить, его спросили об отношении системы саморазвития, которую он
предложил ученикам, к христианству.

«Я не знаю, что вам известно о христианстве, — ответил Гурджиев, — подчеркивая слово. — Необходимо долго и много говорить, чтобы прояснить то, что вы понимаете под этим
термином. Но для пользы тех, кто уже знает, я скажу, что это — эзотерическое христианство» /Успенский, 1949/.

Он имел значительно значение христианского ритуала и практики, которую он имел в Карсе, и он многое узнал о древнем символизме, литургии, техники ритмичного дыхания и мысленных молитвах, которые были еще обязанностью религии
ортодоксального монаха. Однако, несмотря на богатства его родной земли и религиозные традиции, в которых он рос, он вовсе не был удовлетворен прогрессом в своем понимании
основного вопроса, который он поставил себе. Он отправился на поиски знания.

Сопровождаемый группой друзей, которые называли себя искателями истины, Гурджиев отправился в свои юношеские /13-19/ и ранние молодые /едва за 20/ годы на Восток, путешествуя через Азию и такие далеко отстоящие области, как Эфиопию и Соломоновы острова. В течение этих путешествий он,
несомненно, был в контакте с эзотерическими кругами некоторых исламских орденов, из которых особенно значительны Сармуни и Накшбанди; и именно эти суфийские источники являются источниками, к которым относится многое из его
учения, даже без сомнения, о чем было написано после смерти Гурджиева и что относительно его суфийских учителей было отвергнуто учениками (Лефорт, 1966). Каждый, знакомый с собранием суфийских поучительных историй Насреддина (Идрис
Шах, 1966, 1968, 1973), распознает тот же самый характер в гурджиевском «Мулле Насер Эддине». Другие суфийские влияния проявляются, согласно Беннету, который был последователем Гурджиева, в характере бохарского дервиша Вогго-Эддина,
который является никем иным, как суфийским учителем и основателем ордена Накшбанди, Вагауддин Накшбанд.

Центральный символ гурджиевской работы, эннеаграмма, непременно суфийского происхождения, и довольно хорошо установлено, что многие священные танцы, которые делаются как медитации в движении учениками Гурджиева, также инспирированы суфийскими контактами, особенно Сармуни.

Суфийские учения, конечно, во многом способствовали гурджиевской мысли, эти влияния могут быть замечены более или менее точно. Другое эзотерическое влияние также важно, хотя его труднее установить. Это Ваджраяна, — школа
тибетского буддизма. Луи Повель в своей книге «Гурджиев» /1972/ пишет: «Гурджиев был главным тайным агентом России в Тибете десять лет /Киплин знал это/. Ему были даны важные
финансовые должности при тибетских властях и контроль над снабжением армии. Он мог играть политическую роль, так как они знали, что он обладал духовными силами, а в этой стране
это наиболее важно, особенно среди высокопоставленного духовенства. Он был наставником Далай-Ламы и бежал вместе с
ним, когда англичане захватили Тибет».

Беннет (1974) говорит, что путешествия Гурджиева в поисках эзотерического знания, при которых он совершенно свободно пересекал многие великие национальные границы, поддерживались его тайной связью с царским правительством, хотя приписываемая ему связь с Далай-Ламой не подтверждается ни Беннетом, ни другими источниками о Гурджиеве. Очень мало известно о том периоде в Тибете и Центральной Азии, который
охватывает начало 1890-х годов и до, возможно, 1910 или 1912 годов, за исключением того, что Гурджиев напал на след археологических и религиозных ключей, чтобы открыть тайны
его «основного вопроса». Он вел свои поиски в практике ламаизма, в теках и монастырях, где сохранилось древнее знание и даже, что кажется вероятным, в сибирском шаманизме, часто обращался к исходному источнику, из которого развились
религии. Очевидно, во время этих поездок Гурджиев выработал свой взгляд на мир, который н нашел удовлетворительным и стал сознавать свою миссию — принести это понимание «ужаса ситуации» и возможного пути выхода из нее — в Западный мир.

Следующим временем местонахождения Гурджиева является, определенно, 1916 год, когда он впервые появился как учитель в России в Петербурге и в Москве. Там он встретил Петра Успенского, который стал для него тем же, кем был Платон для Сократа /как сказал об этом Колин Вильсон в своей книге «Посторонний», 1967/. Сам Успенский тогда как раз вернулся из путешествия, которое он предпринял в поисках истинного эзотерического знания, и с удивлением увидел, что то, что он
искал, находится на его родной земле и, фактически, в его родном городе, Он описывает свою первую встречу с Гурджиевым в своей книге «В поисках чудесного» следующим образом:

«Я очень хорошо помню эту встречу. Мы пришли в небольшое кафе на шумной, хотя и не центральной улице. Я увидел человека восточного типа с черными усиками и пронзительными глазами, который удивил меня прежде всего тем, что он
казался приодетым и совершенно не гармонировал с местом и атмосферой. Я был еще полон впечатлений о Востоке, а этот человек с лицом индийского раджи или арабского шейха, которого легко было представить в белом бурнусе или в позолоченном тюрбане, сидел здесь, в этом маленьком кафе,
где встречались деловые люди т доверенные агенты, в черном пальто с вельветовым воротником и черном котелке, и производил странное, неожиданное и почти пугающее впечатление, как человек, неудачно переодетый, вид которого стесняет вас, потому что вы видите, что он не тот, кем он хочет казаться, и, вы должны говорить и вести себя так, как
будто вы не видите этого. Он говорил по-русски неправильно, с сильным кавказским акцентом, и этот акцент, с которым мы привыкли ассоциировать нечто отличное от философских идей, еще более усиливал странность и неожиданность впечатления».
(Успенский, 1949).

Гурджиев произвел на Успенского большое впечатление. Гурджиев высказывал идеи, бросавшие новый свет на основные вопросы об отношении человека со вселенной, об уровнях сознания, смерти и бессмертия, и о возможностях
самореализации. Гурджиев настаивал на необходимости личной проверки и личного опыта, поэтому Успенский собрал группу последователей Гурджиева, которые тайно встречались в Москве
и работали с ним до тех пор, пока группа не
расформировалась во время революции.

Ольга де Гартман, одна из ранних учениц в России, так описывает этот период: «Россия в 1917 году была разорвана войной и революцией,. М-р Гурджиев был неизвестным человеком, тайной. Никто не знал о его учении, никто не знал о его происхождении и о том, почему он появился в Москве и Петербурге. Но кто бы ни приходил в контакт с ним, проникался желанием следовать за ним, и так сделали Томас де
Гартман и я» (Де Гартман, 1964).

Таким образом, Гартманы, Успенский со своей женой и многие другие ученики покинули Россию, совершив запутанное путешествие по горам, к Ессентукам на Кавказ, и затем, когда жить там стало невозможно, в Тифлис, Там Гурджиев собрал других учеников, в числе которых были Александр и Жанна Зальцманн из Парижа, и вместе начали работать в новой группе
под его руководством, Через несколько месяцев, однако, действие революции достигло Тифлиса, и Гурджиев уехал со своими последователями в Константинополь, затем в Берлин и, наконец, после нескольких лет существования в качестве
беженцев и лишений, Гурджиев обосновался в Париже. Здесь Гурджиев основал Институт для гармонического развития человека, для чего им был куплен замок близ Фонтенбло.

Десять лет, с 1923 по 1933 годы, было потрачено на
напряженную работу с учениками в Институте, в течение которых Гурджиев испытывал и проверял систему обучения, самонаблюдения, физическую работу, упражнения, направленные к примирению и союзу трех основных функций человека:

мышления, чувства и физической деятельности. Многие ученики укоренились в Институте, включая таких заметных как Кэтрин Менсфилд (которая умерла там), А.Р.Ораджа, Мориса Николла и
да Зальцманов. Гурджиев не делал различий среди своих учеников на основании их высокого общественного положения; кто бы ни приходил учиться к нему, он мог быть уверен, что
от него потребуются постоянные и интенсивные усилия, что он будет подвергаться воздействию особого метода работы, направленной на уничтожение ЭГО. Метод заключался в том, что
при коллективной работе создавались планомерные
межличностные трения, позволяющие выявить шаблоны
человеческого поведения. Во время работы в саду, при строительстве различных сооружений, при приготовлении пищи — возникали ситуации, создававшие возможности для развития
самосознания и настраивания человеческих взаимоотношений, это давало повод и возможность для более конкретных указаний учителя. Время обеда в «Приере», как был назван замок,
рассматривалось и считалось подходящим для разговора и бесед об учении. Гурджиев часто заканчивал обед тостами к отдельным членам группы, как к различного рода идиотам —
круглым идиотам, квадратным идиотам, сострадательным идиотам и двенадцати другим разновидностям. Эти прославления индивидуальных слабостей личности были частью попытки,
которую Гурджиев продолжал на многих фронтах одновременно — сделать незаконным и обезвредить шаблоны условностей, чтобы сущностная природа учеников смогла начать проявляться.

Этот период напряженной работы включал демонстрации и лекции в Европе и Америке. Он был прерван серьезным несчастным случаем, который произошел, когда Гурджиев ехал один в мощной машине. Его исключительно быстрое выздоровление
привело в изумление врачей, ввиду большой тяжести его повреждений. Во время своего выздоровления он задумал и начал писать большую серию книг. Работа должна была состоять из десяти книг, разделенных на три серии. Из них первая серия — «Все и вся» и вторая серия — «Встречи с замечательными людьми» — доступны. Третья серия — «Жизнь
истинна только тогда, когда «Я ЕСЬМ», до сих пор
передавалась только устно, во фрагментарной форме только тем, кто активно занимался гурджиевской работой. Эти книги требуют некоторого введения. Согласно Гурджиеву, они написаны, чтобы разрешить следующие основные проблемы, стоящие перед человечеством:

Первая серия. Разрушить безжалостно, без каких-либо компромиссов в чем бы то ни было — в мышлении и чувствах читателя, веру и взгляды, столетия укоренявшиеся в нем обо всем, существующем в мире.

Вторая серия. Ознакомить читателя с материалом, требующимся для нового творчества, и показать прочность и хорошее качество его.

Третья серия. Помочь читателю освободиться от представления иллюзорного и фантастического, которое он имеет теперь о мире, существующем в действительности.

Первая серия касается «трехмозговых существ» — человечества на планете Земля, которые описаны Ваалзебубом его внуку Хассейну, когда они путешествовали на межпланетном корабле Корнак. Ваалзебуб рассказывает о том, что он видел и узнал о человечестве во время его шести посещений этой несчастной планеты, как жители действ3уют и как они могли бы действовать, что было сделано космическими силами, чтобы обеспечить помощь, и как положение продолжает ухудшаться.

Главное произведение жизни Гурджиева, эта работа является энциклопедическим комментарием на большинство важных вопросов, стоящих перед человеком. Желая избежать шаблонного понимания и восприятия слов, которые имеют у читателя
прошлые ассоциации (а, возможно, и для того), Гурджиев ввел много новых изобретенных им слов, таких как Хан бледзоин — субстанция, которая возникает в общем присутствии человека от всех его намеренно сделанных бытие — усилий; или
Тескуано — телескоп. Эти новые слова помогают читателям более глубоко проникнуть в смысл читаемого. Изучающим работу поможет алфавитный указатель слов, подготовленный недавно гурджиевской группой (Плевес, 1971).

Вторая серия является очень легко понимаемой и доставляет наслаждение, как хороший приключенческий роман. В ней по-видимому, рассказывается история ранних лет Гурджиева,
его первых наставников и необыкновенных людей, которых он встретил в своих путешествиях и поисках знаний. За увлекательной фабулой таится, однако, много поучительного материала аллегорий.

Третья серия является намного более прямой, менее
иносказательной, чем предшествующие. Она дает отчет о личном развитии Гурджиева и описывает специальные практики, которые развивают внимание и осознание себя; таким образом, подобно
устной традиции в любых духовных прикладных науках, она предназначается для тех, кто оставил позади праздное любопытство.

После завершения этих работ Гурджиев написал другую, меньшую книгу — «Вестник грядущего добра» /1933/, в которой он представил идеи, на которых основывается его работа, описал
Институт гармонического развития человека и объявил о предстоящей публикации первой и второй серий.

В период между 1933 и 1949 годами отмечается новая фаза деятельности Гурджиева, когда он закрыл Приере и путешествовал повсюду, создав группы в некоторых городах Америки. В конце жизни у него было несколько сотен учеников, главным образом, в Нью-Йорке, и Париже. Успенский резко
порвал с Гурджиевым. Успенский умер раньше своего учителя, оставив группу студентов, принадлежащих к Успенскому варианту работы в Лондоне. Писания Гурджиева были практически неизвестны, и его влияние на европейскую мысль и культуру, не считая глубокого впечатления, произведенного на
его учеников, было, в сущности, равно нулю.

Однако, теперь число последователей его учения
насчитывается тысячами. Его день рождения празднуется в первый день года, согласно русскому календарю — 13 января, сопровождаясь торжествами, музыкой и священными танцами, а
годовщину его смерти — 29 октября — отмечают заупокойной службой в русской православной церкви.

Идеи, которые Гурджиев предложил западному миру, продолжают звучать правдиво. Рост его влияния отчасти может быть объяснен возрождением интереса современного человека в самопознанию, выведшим это страдание из того, что Юнг назвал «священным неврозом», к сознательному поиску духовного
руководства.

Однако, это объяснение популярности идей Гурджиева было бы неполным. Широкое распространение идей Гурджиева обязано его
системе, в которой он сумел перевести восточные методы и идем в понятия, доступные человеку Запада. Был ли он «первым посланником Западу от великой среднеазиатской школы», как он
был назван кем-то, или он работал под своим собственным руководством, в любом случае он взял на себя героическую задачу внедрения эзотерических идей в культуру Запада, и его
усилия заслуживают рассмотрения и благодарности современных искателей истины. Современный человек устал от материальности этого мира, от того, что ему может предложить как мир бизнеса, так и мир академической науки.

http://ufo.knet.ru/bibliot/00900/05600/00100.txt

Posted in Персоналии | Отмечено: , , , , | Leave a Comment »

Рецензия на книгу А.Ровнера «Гурджиев и Успенский»

Posted by nimatullahi на 25 марта, 2003

УЧИТЕЛЬ И УЧЕНИК: КНИГА ОБ ОПЫТЕ ОДНОГО ДУХОВНОГО УЧЕНИЯ (Дмитрий Жуков)

Ровнер А.Б. «Гурджиев и Успенский». –М.: София, Гелиос, 2002. – 512 с. ISBN 5-344-00074-X

Выход в свет книги, посвящённой какой-либо эзотерической традиции сегодня не такая уж большая неожиданность. Правда, все эти книги в основном рассказывают нам или о каких-нибудь совсем уж экзотических культах из малоизвестных областей мира, либо являются спекуляциями на давно уже открытых, известных огромному числу читателей (даже тем, кто вообще не интересуется этими темами), пережитых и прочувствованных работах. К последним относится несчастный Кастанеда, иного слова не подберёшь. Лотки книготорговцев просто пестрят названиями тонких брошюрок и толстенных фолиантов типа «Тайна Кастанеды раскрыта!», «Краткое изложение учения Дона Хуана», «Я последний ученик индейского мага» и прочая и прочая и прочая… Видеть всё это довольно смешно, особенно когда авторами книжонок о тайных доктринах индейцев яки являются наши российские вани, мани, дуни и марины. Мне ни в коей мере не приходило в голову оскорблять достойные русские имена, но видеть их на обложках столь далеких от русской традиции книг, согласитесь, довольно-таки странно.

Тем более отрадно, когда выходит работа об одной из известнейших эзотерических традиций ХХ века, написанная непосредственным участником оной, за спиной которого стоит пятнадцать лет участия в «работе» – как выражается сам автор – в русском андеграунде 60-70-х годов и затем в эмиграции на Западе – в Европе и в Штатах. Речь идет о традиции так называемого «Четвертого пути» – духовного движения, основанного П.Д. Успенским и Г.И. Гурджиевым. Автором книги (вышедшей в уже ставшим для взыскательного читателя эзотерической литературы знаменитым издательстве «София»), является ныне очень хорошо известный Аркадий Ровнер – писатель, издатель, автор и ведущий радиопрограмм, посвящённых многообразию религиозного опыта, профессор МГУ, академик Международной Академии Науки и Культуры. Это тот случай, когда столь громко звучащие многочисленные характеристики автора идут не в ущерб ему, а только на пользу.

Ни одно эзотерическое учение ХХ века, связанное с применением своих идей на практике, не подвергалось таким нападкам и остракизму, как успенско-гурджиевская «работа». До сих пор мнения исследователей, занимающихся изучением и историей различных эзотерических школ и учений, в отношении идей Г.И. Гурджиева и П.Д. Успенского, имеют диаметрально противоположный характер. Большинство из них склоняется к мысли, что всё, чему обучал Георгий Иванович, было сплошным хитрым издевательством над западным человеком, его мышлением, мировоззрением, характером и привычками. А П.Д. Успенский – прямая жертва «кавказского гуру», русский интеллигент, который, увлёкшись различными теософскими теориями, попался в капкан хитрого пройдохи, использовавшего духовные увлечения интеллектуалов своего времени в личных и корыстных целях. Отсюда досужие выдумки о дружбе со Сталиным в ранние семинаристские годы, и связь с Гитлером в бытность последнего простым венским художником, увлекающимся оккультизмом. В качестве подтверждения всех этих слухов приводят основную работу Гурджиева «Рассказы Вельзевула своему внуку», которую действительно сложно понять профаническому, не подготовленному специально уму. Квинтэссенцией всей разоблачительной литературы по Гурджиеву стала работа французского журналиста Луи Повеля «Месье Гурджиев», в которой он постарался собрать весь, какой только можно было, негатив об этом учении, назвав самого Георгия Ивановича «маленьким кузеном Люцифера». Здесь можно найти всё, вплоть до просто каких-то уголовных моментов. Единственный же вывод из книги – автор ни черта не понял в учении Гурджиева, и в досаде излил свою желчь, сдобрив её «свидетельскими показаниями» таких же, как и сам бедолаг.

Таким образом, книга А. Ровнера представляет собой уникальный материал об учении, жизни и творчестве двух выдающихся основателей «Четвёртого пути» – Г.И. Гурджиева и П.Д. Успенского. Впервые в истории идей русской философии дан серьёзный анализ творчества П.Д. Успенского до его встречи с Г.И. Гурджиевым. С несколько даже дотошным вниманием автор показывает его как ищущего философа, создавшего такие труды, как «Новая модель вселенной» и «Tertium Organum», ставшие классикой современной эзотерики. Как незаслуженно забытого психолога, автора «Психологии возможного развития человека», в которой Успенский предлагает альтернативные подходы к человеку, отличные от сложившихся и очень популярных в его время фрейдистских моделей. Впервые (и совсем неожиданно) П.Д. Успенский предстаёт перед нами не просто как ищущий русский интеллигент начала ХХ века, а как идеолог и создатель концепции сверхчеловека, последователь идей Ницше, соединивший его теорию о сверхчеловеке с теософской концепцией эволюции человека. Эволюцию эту он видел в эволюции сознания человека, его иерархичности.

По сути дела, А. Ровнер возвращает нам (в среду не только продвинутых эзотериков-интеллектуалов, для которых имя Успенского и так хорошо известно, но и всем, кто интересуется развитием русской философской мысли того периода) ещё одно забытое имя, имя русского человека, ставшее значимым для европейской и американской интеллектуальной элиты.

Встреча с Г.И. Гурджиевым, составившая второй период жизни П.Д. Успенского, работа в московских и петербургских кружках, усвоение оригинального знания, итогом которого стала хорошо известная книга «В поисках чудесного» – всё это, собственно говоря, и составляет наше знание об учении Гурджиева. Об этом много писалось, говорилось и обсуждалось. Делались выводы как «за» учение «кавказского мистика», так и «против». Те, кто хотел понять что-то сверх того, что описано у Успенского, брались за «Рассказы Вельзевула своему внуку». Однако, чтение это, как говорится, не для слабонервных. Последние быстро скисали, и либо пополняли число противников учения Гурджиева, либо просто теряли интерес ко всей системе «Четвёртого пути». Те же, кто пытался узнать как развивалась система Гурджиева на Западе, сталкивался либо с книгой Повеля «Месье Гурджиев», либо с воспоминаниями участников эпопеи «Института гармонического развития человека» в Шато Приорэ во Франции, которые содержали лишь описательную характеристику восприятия западным человеком «чудачеств» месье Гурджиева. Происходило это из-за практически полного отсутствия информации о периоде развития идей «Четвёртого пути» на Западе. Книга А. Ровнера восполняет этот пробел, и освещает очень многие вопросы, возникающие у тех, кто хотел узнать больше.

Очень осторожно автор подходит к биографии самого Георгия Ивановича Гурджиева, фигуры мифологической в прямом смысле этого слова. Не отторгая впрямую многие легенды о нём, А. Ровнер всё же выражает некоторый скептицизм в отношении уж очень невероятных фактов из биографии «кавказского мистика». Считаясь видимо с информацией, содержащейся в книге Л. Повеля, автор скрупулезно исследует все странные случаи, произошедшие в Шато Приорэ с некоторыми учениками Гурджиева, разбирая и объясняя многие из них. Описывая распорядок дня в имении, А. Ровнер не приукрашивает и не оправдывает Гурджиева, наоборот, показывает все тяготы жизни для рафинированных западных интеллектуалов в «Институте гармонического развития человека». «Вы приехали сюда, – говорил Гурджиев в одной из своих лекций, – бороться с собой и только с собой». И эту борьбу с собой Гурджиев называл истинным христианством».

Автор описывает тяжёлый разрыв со своим учителем П.Д. Успенского. Об этом разрыве мы знали и раньше, но в нашем представлении виноват был сам Успенский, не смогший понять учение мастера, сломавшийся из-за своей интеллигентности, толстовской «каратаевщины», гордыни и рассудочности. Из-за отсутствия объективной информации П.Д. Успенский представал перед нами в период разрыва с Гурджиевым этаким хлюпиком интеллигентом, не выдержавшим испытания. А. Ровнер заставляет пересмотреть эти наши устоявшиеся взгляды. На примере других западных учеников Гурджиева, также между прочим отторгнутых им, закрадывается мысль, а не специально ли Георгий Иванович отлучал от себя самых продвинутых своих учеников, заставляя их в дальнейшем продолжать обучать системе уже их собственных учеников, акцентируя ту или иную особенность, или разновидность «работы». Так Успенский явился носителем лекционного направления учения, де Гартман – музыкального, Морис Николл – психологического и др.

Интересным является также частое подчёркивание автором именно традиционного и христианского аспектов в учении Гурджиева. Интересен анекдотический случай, помешавший знакомству Гурджиева с основателем традиционализма Рене Геноном. Ученик Георгия Ивановича Александр де Зальцман, попытавшийся объединить двух мэтров эзотеризма, своей злой иронией разрушил этот удивительный шанс. В то время Рене Генон был известен своей фразой, выдержанной в адвайтистском духе – «Il n’y a pa Rene Guenon» («Нет Рене Генона»). Де Зальцман при встрече повторил эти слова, но со свойственной ему иронией, не сдержавшись, добавил: «Il n’y a pa Rene Guenon. Halas» («Нету Рене Генона, увы»). Генон пришёл в ярость – «Бегите от Гурджиева как от чумы», сказал он своим последователям.

Однако сам автор считает, что в понятиях Гурджиева в движении традиционализма рост знания не шёл рука об руку с ростом бытия, что вело к искажению самого знания и, в конечном счете, к эволюционному тупику. Больше общих моментов А. Ровнер видит между Гурджиевым и Рудольфом Штайнером, которых, по его мнению, роднила общая для них фундаментальная опора на христианство как основу их учений, и в свойственном им обоим тяготении к искусству – поэзии, музыке и балету – как к форме духовной работы. Достаточно сравнить школу «храмовых танцев» Гурджиева и эвритмию Рудольфа Штайнера, основанных на известной в то время далькрозовской школе танцев и сценического движения.

Опыт общения автора с зарубежными группами последователей «Четвёртого пути» даст любопытному читателю богатейший и интереснейший материал о современном развитии идей Гурджиева и Успенского на Западе. А. Ровнер даёт полезную информацию об известных и совсем неизвестных учениках обоих мэтров, их довольно причудливой судьбе после ухода основателей «Четвёртого пути» и влиянии, которое они оказали на дальнейшее развитие духовных идей современного мира, мира, в котором «коллективный сон стал плотней, а жизнь – лихорадочней».

И здесь хотелось бы сказать о позиции самого автора, просматривающейся на страницах книги. Работа Гурджиева и Успенского по его мнению была направлена на создание в человеке предпосылок для пробуждения и бегства из тюрьмы современной постфаустовской цивилизации. Люди, которые берут на себя такую задачу, не часто появляются на нашей земле. Будда говорил, что счастливы те, кто родился в периоды, когда на землю приходят татхагаты, счастлива и земля, рождающая и взращивающая таких людей. Такой землёй для Гурджиева и Успенского была Россия. Катастрофический обвал российской цивилизации в 1917-1921 годах все же не смог окончательно разрушить того, что ответственно за создание условий для возникновения людей особой духовной конституции, открытых, по выражению Гурджиева, «Божественному импульсу Объективной совести». Запад же, «на который с надеждой смотрели поколения российских мечтателей, предпочёл чечевичную похлебку праву духовного первородства и окончательно вошёл в стадию «царства количества». Говоря о Гурджиеве в пост-катастрофической Европе, А. Ровнер считает, что ему не удалось найти на Западе такого же чистого резонатора своих идей, каким был русский интеллектуал П.Д. Успенский. Проблема гурджиевского учения на Западе – это прежде всего трагическая судьба высоких побуждений в зловещем «царстве количества».

С этим мнением автора можно спорить, можно не соглашаться или наоборот, соглашаться. Главным остаётся то, что автором высказана своя собственная позиция, высказана честно, без каких-либо «затейных» реверансов в сторону современного мира. Это позиция человека высоко интеллектуального, прошедшего не простой духовный путь, выстраданная и вынесенная на суд читателя. Для тех, кто ещё может самостоятельно мыслить, не поддавшись «хаснамуссной беспринципности, которой отдала предпочтение новая западная цивилизация», книга А. Ровнера «Гурджиев и Успенский» будет истинным духовным наслаждением.

Опубликовано на сайте «Философской Газеты»:
http://www.phg.ru/issue15/fg-11.html

Posted in Общие сведения | Отмечено: , , , , | Leave a Comment »

Р.Бертон. Помнить себя. (Рецензия)

Posted by nimatullahi на 21 ноября, 2002

Четвёртый путь:
новая интерпретация или искажение?

Рецензия на книгу Роберта Эрла Бертона “Помнить себя”, изд-во Уайзер, 216 стр.

(Robert Earl Burton, Self-Remembering, Weiser, 216 pp.)

(В скобках указан номер примечания.)

Главной идеей и практической целью древнего учения о Четвёртом пути является принцип помнить себя. Тем не менее в своих опубликованных трудах Гурджиев редко обращается непосредственно к этому принципу: например, в Первой серии, он упоминает о нём только два раза. В книге В поисках чудесного Успенский даёт лишь самое общее объяснение. Однако Роберт Эрл Бертон, основатель и духовный руководитель организации “Сообщество друзей”, (1) посвящает целую книгу этому предмету. Исходя из решительного названия – Помнить себя – читатель вправе ожидать от книги Бертона размером в 216 страниц детального и убедительного исследования этого особого состояния – вспоминания себя. Но как ни странно, именно этого в книге и нет.Бертон описывает человека в состоянии вспоминания себя как “спящую сущность, которая напоминает себе, что она бодрствует”. (2) Хотя формулировка звучит хорошо, пользы от неё не более, чем от нуля, потому что Бертон не объясняет, что он имеет в виду под такими ключевыми понятиями как “сущность” и “бодрствование”. (3) В дальнейшем он скажет: “Не так просто рассуждать о процессе вспоминания себя, потому что в своём наивысшем проявлении это процесс бессловесный”. (4) Разумеется, в своих высших проявлениях все духовные процессы бессловесны. Однако поскольку о более низших формах можно и говорить и писать, непонятно, почему Бертон не пытается что-либо объяснить своим читателям.

Иногда Бертон делает конкретные заявления, и это помогает понять ход его мысли, но, видимо, не так, как он представляет это себе сам. “В общем случае вспоминание себя должно происходить в интеллектуальной части эмоционального центра, – говорит он, – потому что вспоминание себя – это эмоциональное ощущение”. (5) Логически это справедливо, но верно ли это? Успенский говорит, что эмоции должны быть вовлечены, чтобы достичь наиболее высоких уровней вспоминания себя, но вспоминание себя не обязательно зарождается в эмоциональном центре. Особенно у начинающих оно сначала зарождается в интеллектуальной части интеллектуального центра.

Целая глава посвящена раздельному вниманию. Бертон говорит: “Раздельное внимание и есть вспоминание себя: это синонимы. Состояние раздельного внимания объемлет широкий спектр эмоций”. (6) Бесспорно, что разделение внимания важно, но это лишь первое из многих усилий, которых требует процесс вспоминания себя. Так что формулировка Бертона весьма ограничена. Она сродни инструкции, что для вождения автомобиля, следует ввести ключ в зажигание.

Что касается разделения внимания как такового, даётся лишь самая расплывчатая, самая общая инструкция, а объяснение тавтологично. ”Когда вы ощущаете свою сущность, (7) – советует Бертон, – старайтесь разделить своё внимание. Попытайтесь смотреть на цветы и в то же время сознавайте, что вы смотрите на них. Разделение внимания позволяет ощутить свою сущность.” Здесь возникает целый ряд вопросов: должны ли мы ощущать свою сущность, чтобы разделять внимание? или разделение внимания позволяет нам ощущать свою сущность? Как человек приходит к ощущению своей сущности? Как он знает или заключает, что это сущность? Гурджиев сказал совершенно недвусмысленно, что работа начинается с личности. (8) Мы не можем начинать работу с сущности, пока не проделана работа над личностью.

Подлинное “я” Бертона

Бертон приводит только один пример разделения внимания: “Вспоминание себя означает, что человек осознаёт и себя, и то, что он видит. Если человек видит предмет, не сознавая себя. . .” (9) Является ли тот, которого подразумевает Бертон как сознающего себя, своим подлинным, постоянным “я”? Интересно, что человек сильного ума и воли способен поддерживать относительную ясность ума, и, замкнув себя на своём собственном уме, такой человек может предположить, что это и есть его подлинное “я”. Однако Гурджиев говорит, что на самом деле центр тяжести такого человека находится в его голове.

У учеников есть тенденция отождествлять акт наблюдения или сознания с самим наблюдателем или с неким объектом, сохраняя таким образом прежнее представление о себе самих, свой “имидж”, который в данном случае является ни чем иным как неким “духовным я”. Именно за это отождествление наблюдения и наблюдателя критиковал Оража Гурджиев. Любопытно, не то же самое ли происходит и с Бертоном? Не имея учителя, который мог бы указать на эту фундаментальную ошибку, Бертон, не отдавая себе в том отчёта, пришёл (и следовательно привёл к тому же своих учеников) к духовному застою. При этом возникает вопрос, почему Бертон, за исключением нескольких ссылок, не говорит о многочисленных “я” человека? А ведь это главная психологическая проблема, поставленная учением.

Бертон обнаруживает большой интерес к контролю. “Хотя мы не медитируем в нашей школе, – говорит он, – мы стараемся контролировать свой ум не только в особых, но в любых обстоятельствах, в любой момент бодрствования… В состоянии медитации человек старается контролировать свой ум”. (10) (курсив автора рецензии) То, чему обучает Бертон, может быть разновидностью контроля мышления, как в ЕСТ, саентологии, или по методу Сильвы. Что же касается учения, необходимо учесть следующие три момента. Первое: Гурджиев давал своим ученикам разнообразные медитативные упражнения. Второе: то, что Бертон понимает медитацию как средство контроля мышления, является не тольком странным по своей примитивности, но показывает при этом, как плохо он понимает роль медитации в Работе. Третье: способность контролировать ум в “любых обстоятельствах, в любой момент бодрствования” является недостижимым идеалом. Вспоминание себя требует энергии исключительного качества. Кто в состоянии генерировать достаточно энергии, чтобы непрерывно помнить себя в течение шестнадцати минут, не говоря уж о шестнадцати часах бодрствования? Гурджиев признавал, что он сам не способен на это. (11) Человек должен практиковаться короткие промежутки времени. По мере того, как вспоминание себя становится более органичным, длительность и глубина вспоминания себя меняется. Интересно, что Бертон ничего не говорит о том, что в действительности мы сами не помним себя, а что помнят нас. А раз так, то нам некого и вспоминать. Умение помнить себя – это благодать, дар. Когда внимание человека не достаточно тонко, чтобы ощутить это, работа неизбежно приводит к я-эго, к “духовному я”. Как однажды сказала Мадам де Зальцманн: “Это не мы делаем это. Но без нас этого никто не сделает”.

О бытии Бертон говорит следующее: “Наивысшее качество человеческого бытия проявляется тогда, когда сущность помнит, что она существует.” (12) Опять-таки: какая из сущностей? Если он имеет в виду вспоминание себя, исходящее из организма, то это только вторая плоскость вспоминания себя, несомненно, не его высший уровень. Гурджиев постоянно говорил о том, что мы пребываем в состоянии сна, о нашей механистичности, о нашей реальной недостаточной бытийности. Как ни странно, Бертон редко упоминает о нашем состоянии сна и о том, как часто опровергает Гурджиев такие наши представления о самих себе как индивидуальность, воля и способность к действию. Гурджиев часто разъяснял, почему такой отрицательный подход необходим. Этот подход не приятен в обращении, но кардинален для учения о Четвёртом пути. Вместо этого Бертон предлагает подход “приятных ощущений”, который, интересно заметить, он подкрепляет тем, что говорит своим ученикам, как он их любит. (13) Это прямо противоположно учению Гурджиева. Как ни странно, несмотря на все заверения в любви, стиль его работ производит обратное впечатление. Он сдержан, ровен, и лишён не только оригинальности, но и доброты и тепла.

Рассуждения его настолько элементарны, что возникает вопрос – как это ни странно – о подлинном характере и глубине опыта Бертона. Когда так много можно было сказать о вспоминании себя, он не говорит ничего. Например, тот, у кого есть подлинный опыт вспоминания себя, знает, что этот термин динамичен, текуч и взаимодействует с окружающим миром. То есть, вибрации само-вспоминания в мире 96 иные, чем в мире 48, 24 или 12. Было бы желательно для Бертона, чтобы он мог делать такие различия, поскольку это хоть в какой-то мере подкрепило бы его заявление, что он испытал вспоминание себя в его “наивысшей форме”. (14)

Бертоновские книжные закладки

Можно было бы ожидать, что книга Бертона главным образом обращена к членам его Сообщества Друзей. Но книга может быть полезной (хотя и это сомнительно) только для тех, кто никогда не занимался вспоминанием себя. Возможно, она является средством для привлечения новых членов в Сообщество, подобно четырёхцветным книжным закладкам, рекламирующим “Центры Гурджиева-Успенского”, основанные Сообществом. По указанию своего учителя, ученики Бертона кладут эти закладки в книги о Четвёртом пути. Таким образом, он устанавливает у учеников подсознательную связь между Сообществом и Четвёртым путём, тогда как никакой связи там нет.

Ученик Бертона, написавший предисловие к книге, говорит о принципах подтверждения, понимания и индивидуальной трансмиссии (передачи и получения) знаний. Такое перечисление заслуживает более внимательного рассмотрения, поскольку эти идеи сегодня в моде и часто провозглашаются теми, которые используют их для оправдания своих собственных предпочтений. “Так как Четвёртый путь зиждется на индивидуальном подтверждении и понимании, а также и на индивидуальной трансмиссии знаний, каждый учитель заново его интерпретирует. Учение Роберта Бертона, основанное на теории, изложенной Гурджиевым и Успенским, значительно расширило пределы…”(15) Это высказывание подразумевает, что Бертон не получил знания через “индивидуальную” трансмиссию, а прочёл книги. (16) (Эту возможность может упустить большинство неопытных читателей.)

Учитель передаёт знания своим ученикам так называемым “устным способом”. Этим путём передаётся самый основной принцип. Интерпретация отсутствует, потому что такой опыт бессловесен. Сам опыт и полученные ощущения являются истиной. Интерпретации появляются лишь тогда, когда опыт сводится к мыслям и словам. Такая ре-интерпретация предполагает новую форму обучения. Только человек номер семь может взять на себя такую ответственность. Бертон и претендует на то, что обладает пониманием человека номер семь. “Вам вполне достаточно того, что вы слышите меня. Разница лишь между человеком номер четыре и человеком номер семь, то есть между вашим и моим пониманием”. (17) Что такая ре-интерпретация может понадобиться всего лишь в следующем поколении после смерти Гурджиева в лучшем случае сомнительно. (18)

Но даже и те случаи, когда “интерпретация” Бертона якобы оправдана, вызывают подозрение по двум причинам. Первая та, что у Бертона никогда не было настоящего учителя Четвёртого пути. И вторая, он никогда не подчинялся дисциплине и практике Работы. (19) Бертон подробно останавливается на законности родословной учения, определяя своё положение как гностика Работы, находящегося в контакте со школой в более высоких сферах вместе с астральными учителями. В силу этого, разумеется, ему не нужно учиться в менее высокой, земной школе под руководством какого-нибудь земного учителя. Щекотливый вопрос о коренной проблеме эзотерической передачи информации, таким образом, снимается. Уровень подобного рода рассуждений и отсутствие истинной связи с Гурджиевским Четвёртым путём невольно вызывают вопрос, не излагает ли Бертон самого себя, прикрываясь Гурджиевым? (20)

Высшие центры и искусство

Искусство и его коллекционирование играют очень большыю роль в “новой интерпретации” Четвёртого пути Бертоном. На вопрос, почему он поощряет коллекционирование искусства, Бертон отвечает, что “Красота производит своё подобие в тех, кто занимается ею. Это её замечательное свойство повышает уровень впечатлений от окружающей жизни. Наша школа потому и тратит большие средства на искусство, чтобы усилить октаву впечатлений”. (21) Бертон также считает, что “настоящее искусство основано на трансформации страданий, а настоящий художник – это мир в себе. Искусство синонимично с сущностью человека, и нет более высоког вида искусства, чем человеческая душа”. (22) Эти суждения также не совпадают с Гурджиевым, который в Первой серии посвятил искусству целую главу. Гурджиев ни разу не говорит, что “искусство основано на трансформации страданий” или что “художник – это мир в себе”. Эти общеизвестные современные идеи возникли в результате секуляризации искусства и художника в пост-ренессансный период. Вместо этого Гурджиев описывает целенаправленный, сознательный процесс создания объективного искусства членами клуба “Сторонники Легоминизма”. (23) По вопросу о месте искусства в жизни Сообщества Друзей Бертон говорит: “Интересно проследить, как мы развиваем в себе привычку поглощать культуру: концерт, эта комната, музыка, впечатления – всё это высшие парения души. Отсюда мы и стараемся создать процесс вспоминания себя.” (24) В противовес этому Гурджиев говорит: “Культура создаёт личность и в то же врме является продуктом личности. Мы не сознаём, что вся наша жизнь, всё, что мы называем цивилизацией, всё, что мы называем наукой, философией, искусством и политикой, создано человеческой личностью, т. е. не тем, что по-настоящему присуще человеку.” (25) Следует помнить, что условия работы в Prieure были тяжелы. Шато часто не отапливалось, еда была скудной, прочие бытовые условия были намеренно некомфортабельными. Сравните это со склонностью Бертона к обильным обедам, коллекционированию искусства, посещению оперы и т. п.

Исправление истории и огромные претензии

В предисловии к книге Бертон представлен как центральная фигура в мире духовного поиска. Каждое утверждение тщательно отработано, чтобы его нельзя было опровергнуть. В то же время Гурджиев (“мистик греко-армянского происхождения, учитель ритуальных танцев”) (26) и Успенский простодушно представлены как равные с той только разницей, что Гурджиев сколотил учение из разных восточных источников и обучил Успенского. Гурджиев, сообщают нам, был мастером в физических сферах, а Успенский в интеллектуальных. Бертон же представлен как мастер эмоциональных сфер.

Каждый, кто знаком с историей учения Гурджиева, не может не признать неверности такой интерпретации. Гурджиев принёс древнее учение в полном виде, заново сформулированном для нашего времени. (27) Успенский, несмотря на то, что он усвоил часть того, что принёс Гурджиев и что он записал эту часть со всею тщательностью, на которую только был способен, не приносил этого учения. Как Св. Павел, несмотря на всё его рвение и просвещённость, не мог быть на том же уровне, что Иисус Христос, Успенский не может быть на том же уровне, что и Гурджиев. Если признать этот факт, то заявление, что Бертон стоит в одном ряду с Гурджиевым и Успенским, совершенно несостоятельно.

Порой Бертон отклоняется от учения Гурджиева настолько в противоположном направлении, что невозможно даже уловить какую-либо связь между ними. На вопрос “контролируют ли боги нашу способность помнить себя”, Бертон отвечает: “Да. Человек живёт 9 жизней, и каждая жизнь – это предел того, что человек в состоянии перенести. Каждый, кто вступает на путь, становится бессмертным, поэтому-то путь и существует.” (28) Бертон уделяет много внимания богам. Он даже изменил название города, где находится его Сообщество, – Ренессанс на Аполло. Исходя из его рассуждений может показаться, что Бертон язычник. В этом он категорически отличается от Гурджиева, который никогда не говорил о “богах” как таковых и высоко чтил Христианство (о котором говорил как о самом чистом учении, пока его не скоррумпировали). Бертон впадает в пророчество: “Наша школа вырастит семь сознательных существ. Аполло (его школа) будет идти к своей вершине на протяжении веков или тысячелетий. Наша школа – одна из величайших школ известных истории, поэтому-то и так много страданий”. (29) (курсив автора рецензии) Его заявления не всегда столь туманны, но они всегда недостоверны. Тем не менее Бертон с явной откровенностью признаёт: “Я всё ещё испытываю значительные трудности при трансформации отрицательных эмоций, главным образом из-за тяжкого воздействия страданий, которые я должен абсорбировать, чтобы поднять школу и человечество из хаоса надвигающейся водородной войны”. (30) Он предупреждает о надвигающихся катастрофах, о водородной войне, в которой, разумеется, только члены его школы сумеют выжить.

Кто же такой Бертон?

Тон повествования всей книги Бертона мудр, добр, терпелив, мягок и несколько женственен. Это сплав традиционной серьёзности лубочного святого с интеллектуальным ценителем искусства и природы, который верит в чувства. Вероятно, он не читал, что говорит Гурджиев о чувствах – “Вера в чувство – это слабость… Любовь к чувству пробуждает противопожность себе… Надежда на чувство – это рабство” (31) – не говоря уже об объективном разуме.

Может показаться, что у Бертона в жизни не было минуты растерянности и неудачи. Говоря о “некоторой трудности во время слушания музыки сегодня”, он замечает: “Моё “я” мягким, не осуждающим голосом подсказывает мне: “если ты не умеешь слушать, ты не умеешь и говорить.” Это был третий ряд силы, помогающей мне слушать.” (32)

Человек начинает вспоминать себя после шока, полученного от осознания, что он забыл о вспоминании себя. Что, эта “некоторая трудность” – эвфемизм забывания себя? Что же это было вместо слушания? Сопоставьте это с любой книгой Гурджиева, в частности, с Третьей серией. В этой книге Гурджиев рассказывает о глубине своего отчаяния, когда он обнаружил, что перестал вспоминать себя, а значит следовать учению. Он испытывает отчаяние на уровне самоубийства и осознаёт, чем он должен пожертвовать, чтобы помнить себя и иметь энергию продолжать этот процесс. Звучит не так уж приятно.

В одном из важных мест своей книги Бертон признаётся: “В сентябре 1967 года я встретился с Влиянием Си через посредство моего первого учителя. Ничто до этого не производило на меня такого сильного впечатления.” (33) Хотя Бертон и упоминает своего первого “учителя”, однако он не чувствует никакой необходимости назвать его имя, так как учитель был лишь средством контакта с Влиянием Си. Бертон придаёт большое значение отношениям с Влиянием Си, отождествляя его с ангелами и богами, с которыми он находится в непосредственном контакте. (см. 38) Всё это он преподносит в виде сильно искажённой диаграммы Успенского о влияниях (которую, в чём отдают себе отчёт немногие, придумал сам Успенский, а не получил от Гурджиева, отвергшего её без комментариев). (34)

Единственным учителем Бертона, и то только короткое время, был Алекс Хорн. Хорн же был псевдо-гурджиевцем. Бертон сотворил себя сам по своему же образу и подобию. Обладая сильным умом и эго-волей, Бертон, видимо, сократил и исказил учение, представив его как мышление по типу Нормана Винсента Пиля, согласно которому всякий опыт интерпретируется посредством ума и воображения. (35) Можно предположить, что не работая над и посредством тела, Бертон неосознанно заключил себя в тюрьму под названием “высший ум”, что есть ни что иное как психика, и тем самым обрёк себя на милость её “богов”. (36)

Но учение – это не игрушка. В изложении Успенского учение может показаться достаточно простым, но это обманчиво. Гурджиев часто предупреждал, что неверное поимание или лишь частичное знакомство с учением (37) может превратить ученика “в кандидата в сумасшедший дом”.

Суть вопроса, тем не менее, не в Бертоне и уровне его понимания Четвёртого пути, а в более серьёзном и важном: является ли его изложение новой интерпретацией или искажением гурджиевского учения? Или – ещё хуже – является ли оно отклонением от учения? В своей книге The Reign of Quantity and The Signs of the Times (“Власть количества и признаки времени”) эзотерический писатель Rene Guenon говорит, что разрушение учения начинается с искажений, которые в дальнейшем ведут к отклонению. А отклонение, в свою очередь, приводит к “контр-инициации”, следствие которой, как пишет Guenon, есть “власть духовности наизнанку”, т. е. пародии на духовность, имитирующей настоящую духовность в её противоположном смысле, что исключает духовность. (38)

Мы не претендуем на определение того, кто такой Бертон на самом деле. Очевидно, что он незаурядная и сильная личность, обладающая большим организационным даром. Кем бы он ни был, внимательное чтение его книги и знакомство с его жизнью проясняет одно обстоятельство: Бертон не является – и никогда не был – сторонником учения Гурджиева. Таким образом, “реинтерпретация” древнего учения о Четвёртом пути Робертом Эрлом Бертоном является, по меньшей мере, намеренным искажением.

Примечания

Ссылки на страницы книги Р. Э. Бертона и других авторов даются по оригинальным, а не переводным изданиям; ссылки на книгу Бертона обозначены “SR” согласно её оригинальному названию Self-Remembering. (Прим. переводчика)

( 1) В 1971 г. Бертон основал и юридически оформил организацию “Сообщество Друзей”, которая затем основала Центры Гурджиева-Успенского во многих крупных городах мира. Сообщество насчитывает около двух тысяч членов по всему миру и приносит доход из разных источников 48 миллионов долларов. Сообщество владеет и управляет большим виноградником и винодельней в Аполло, Калифорния.

( 2) SR, с. 1.

( 3) На вопрос ученика “Составляют ли сущность высший эмоциональный и интеллектуальный центры?” Бертон ответил “Да.” Guide and Index (Руководство и указатель) к First Series (Первой серии) даёт только одну ссылку на слово “сущность” (self) и не в сочетании “помнить себя” (self-remembering). В книге Успенского “В поисках чудесного” оно появляется только три раза. В трудах Гурджиева и Успенского это слово почти всегда упоминается в сочетаниях, таких как “вспоминать себя”, “наблюдать себя”, либо в словах “своеволие”, “себялюбие”. К тому же оно употребляется относительно всего человека в целом, независимо от его уровня знаний и бытия, а не лишь относительно двух его высших центров.

( 4) SR, с. 10.

( 5) SR, с. 17.

( 6) SR, с. 28.

( 7) SR, с. 26.

( 8) P. Ouspensky, In Search of the Miraculous, p. 248. See also p. 163 and the discussion of chief feature. (D. П. Д Успенский, В поисках чудесного, с. 248. См. также с. 163 и обсуждение главной особенности.)

( 9) SR, с. 28.

( 10) SR, с. 14.

( 11) G. I. Gurdjieff, Third Series, p. 19. (Г. И. Гурджиев, Третья серия, с. 19.)

( 12) SR, с. 6.

( 13) SR, сс. V и 192.

( 14) Пока нечто пребывает в рамках формы, пусть даже в высших проявлениях этой формы, это нечто остаётся в мире своей формы. Истинный опыт начинается там, где нет формы. Иначе опыт остаётся в мире субъекта-объекта с его дуализмом формы и того, кто эту форму воспринимает.

( 15) SR, с. IX

( 16) Использование Бертоном слова “личный” ещё раз показывает, что у него не было учителя. То, что сообщается путём трансмиссии, ощущается как безличное.

( 17) SR, с. 181

( 18) Например, Бертон придумал метафору, с помощью которой он реинтерпретировал учение Гурджиева: колода карт представляет центры и части центров. В конце концов из этой метафоры сложилась некая формула для подбора ярлыков. Как и другие типологии личностей или тел, возникающие в результате поверхностного изучения Работы, такие формулы неизменно “затвердевают” и злоупотребляются индивидами, одержимыми стремлением к власти и контролю.

Гурджиев неоднократно писал и говорил о разных типах людей, однако он удержался от кодирования их в некую систему, которую впоследствии могли бы эксплоатировать люди более низкого уровня развития. Единственным исключением из этого правила были его тосты за “идиотов”. Но увековечив тип “идиота”, он был спокоен, что никто не станет такой типологией злоупотреблять: обращение к людям как к “идиотам” настораживает их, после чего весьма трудно убедить их в благородных намерениях говорящего.

( 19) Единственным учителем Бертона был Алекс Хорн, который никогда не занимался работой в гурджиевском смысле. Актёр драматического жанра, Хорн узнал о работе от своей второй жены, которая провела несколько месяцев в Международной Академии Непрерывного Обучения под руководством Д. Г. Беннета в Шербуре, Англия. Спустя короткое время занятий с Хорном, Бертон был исключён из группы.

( 20) По свидетельству бывших учеников Бертона, Гурджиев упоминается редко на его занятиях. Зато подчеркиватся значение Успенского и Николя, поскольку уровень их развития и логических построений не требует от читателя большого опыта и эзотерических знаний.

( 21) SR, с. 164

( 22) SR, с. 165

( 23)G. I. Gurdjieff, Third Series, pp. 449-523. (Г. И. Гурджиев, Третья серия, сc. 449-523.)

( 24) SR, с. 33.

( 25) P. D. Ouspensky, Search, p. 162. (П. Д. Успенский, В поисках чудесного, с. 162.

( 26) SR, с. IX.

( 27)“Учение, теория которого изложена здесь, совершенно самодостаточно, не зависит ни от каких других учений, и было совершенно неизвестно до сего времени”. Search, p. 286. (В поисках, с. 286.)

( 28) SR, с. 153.

( 29)SR, с. 185.

( 30) SR, с. 176.

( 31) G. I. Gurdjieff, Third Series, p. 361. (Г. И. Гурджиев, Первая серия, c. 361.)

( 32) SR, с. 76.

( 33) SR, с. 151.

( 34) P. D. Ouspensky, Search, p. 204. (П. Д. Успенский, В поисках чудесного, с. 204.)

( 35) “Но вследствие неправильной работы центров часто происходит так, что сексуальный центр объединяется с отрицательной частью эмоционального центра или с отрицательной частью интеллектуального центра. Тогда особого рода возбуждение сексуального центра, либо всякое возбуждение сексуального центра вызывает неприятные чувства и ощущения. Люди, испытывающие неприятные чувства или ощущения, вызванные мыслями или воображением, связанными с сексом, склонны считать такие чувства и ощущения как большую добродетель или нечто оригинальное, тогда как это просто болезнь.” Search, p. 258. (П. Д. Успенский, В поисках чудесного, с. 258.)

( 36) В конце 70-х годов Лорд Пентлэнд, которого Гурджиев назначил руководить Работой в Америке, приехал в Бертоновский особняк, чтобы привлечь его к финансовой поддержке фильма “Встречи с замечательными людьми”. Но Бертон думал, что Пентлэнд приехал, чтобы передать ему всех своих учеников, потому что тот осознал, насколько Бертон выше его по своему развитию. Бертон подарил Пентлэнду красивую, дорогую подушку для спанья. На обеде вместе с ними присутствовали многие лучшие ученики Бертона. На следующий день один из них оставил Бертона и перешёл к Пентлэнду со словами: “Совершенно ясно кто спит, а кто нет”.

( 37) Мы наблюдаем это на примере так называемого движения эннеаграммы под руководством Хелен Пальмер, котора считает, что “устная традиция” была передана ей Клаудио Нараньо, изгнанного Оскаром Ичазо за помпезность. Пользоваться эннеаграммой как инструментом для работы над своей личностью – всё равно что исповедовать католичество и считать, что вы чего-то достигли. Хотя впервые эннеаграмма на западе появилась через Гурджиева, его роль в этом вопросе была снижена, а Ичазо и Нараньо, как считает их клика, являются “отцами” эннеаграммы. Бывшая гурджиевка Кэти Спиф, оставившая в 70-х годах своего учителя Лорда Пентлэнда ради Нараньо, теперь не имеет никакого отношения к движению эннеаграммы, в создании которого она принимала участие. То же относится и к Нараньо. Но десятки книг и бюллетеней, а также Первая Международня Конференция по Эннеаграмме, проведенная в 1994 г. в Стенфордском университете, на которой раздавались рекламные футболки и присутствовало полторы тысячи человек, популяризируют и вульгаризируют эзотерический символ, не встречая никакого сопротивления.

( 38) Rene Guenon, The Reign of Quantity and the Signs of the Times, р. 321

(Публикуется с незначительными сокращениями)

http://www.gurdjieff-legacy.org/40articles/burtrus.htm

Posted in Общие сведения | Отмечено: , , , , , | Leave a Comment »