Архив электронного журнала «Суфий»

Posts Tagged ‘фарси’

Таджикско-персидская поэзия

Posted by nimatullahi на 12 февраля, 2003

История поэзии.


Таджикско-персидская поэзия, проза, рукопись, миниатюра развивались на протяжении многих веков. Наиболее прославленный период ее развития приходится на время становления феодального общества, которому предшествовали завоевания Ирана и Средней Азии арабами и последующая исламизация этих народов. Эта идеологическая база была единой для ряда территорий и народов, что и обусловило общность развития культуры в целом.

Арабская экспансия (635г.-конец 20-х г.г.) оказало огромное воздействие на судьбы народов Персии и Средней Азии. Были уничтожены следы богатой домусульманской культуры, рушились дворцы с настенной росписью, сжигались книги, рукописи. Господствующей религией стал ислам, господствующим языком — арабский.

Прошло немало времени для наступления ренессанса культуры, который начался на новой основе и проходил в новых условиях. Формирование нового литературного языка – форси (таджикско-персидский) приходится на 9-10в.в. Гениальный поэт, основоположник таджикской литературы Рудаки усовершенствовал язык, впервые использовав его в светской поэзии, заложил основы ряда литературных жанров.

С этого момента начинается длительное и блестящее развитие литературы, расцвет которой привел ее к всемирной славе.

В конце 10-го в. Фирдоуси создает ныне всемирно известную героическую эпопею «Шахнаме», превосходящей по объему все существующие ныне произведения. 11-й век ознаменовался созданием такого жанра, как романтический эпос.

Появляется ряд поэм, написанных Унсури, Айюки, Гунгури в этом стиле, но венцом законченности и красоты стала «Хамсе» («Пятерица») Низами, созданная им в 12-м веке. В 13-м веке появляются на свет «Бустан» и «Гулистан» Саади, в 14-м веке – произведения продолжателей традиций романического эпоса – Амира Хусрава Дихлави и Хаджу Кирмани, Камала Ходжанди и мастера газели Хафиза. 15-й век – поэзия Джами, охватившая по замыслам и стилистике все жанры предшествующей литературы, тем самым как бы подытожившая ее.

Персидско – таджикская литература развивалась на обширной территории, распространяясь по ней благодаря странствиям поэтов, ученых, путешественников, купцов и пересылкам иллюстрированных миниатюрами рукописей.

http://tajikistan.tajnet.com/culture.htm

Posted in Общие сведения, Поэзия | Отмечено: , , , , , , | Leave a Comment »

Индо-Иранские влияния на Толкина

Posted by nimatullahi на 27 ноября, 2002

Индо-Иранские влияния на Толкина

Автор: Майкл МкКлэйн

Бытующее ныне разделение на Восток и Запад в действительности весьма искуственно и, вместе с тем, существует не столь уж давно, начиная лишь со времен Возрождения; на самом же деле, его не было ни в античности (для древних греков не было Востока и Запада, были лишь «греки» и «варвары»), ни в Средние Века (тогда христианский и мусульманский миры составляли органическое целое). Географические границы между Европой и Азией установлены произвольно, при этом с этно-лингвистической точки зрения нынешнее разделение на Запад и Восток бессмысленно с тех пор,как индо-европейские народы заняли почти всю Европу и большую часть Азии.

Дж.Р.Р.Толкин был эрудированным знатоком индо-европейской лингвистики, а это значит, что он должен был обладать некоторыми познаниями в области Иранской и Индо-Арийской культуры. Кельтские элементы также очевидно и неоспоримо присутствуют в работах Толкина. А из всех народов Европы именно кельты имели больше всего общего с индо-иранской ветвью индо-европейской языковой семьи. Действительно, лишь в чисто географическом смысле не будет преувеличением утверждение, что кельты -«западный» народ. Сходство между топонимами «Эринн» (Кельтское название Ирландии) и Иран не случайно. Нам не хватит здесь места, чтобы пуститься в описание параллелей между кельтами и индо-иранцами, но параллели эти охватывают множество сфер: музыки, изобразительного искусства, литературы, просодии, кодексов рыцарского поведения и чести, структуры общества, нумерологии, религии и мифологии, не считая уже того лингвистического сходства, которое вполне естественно для двух языков одной, индо-европейской семьи.Фактически, как известно мне по опыту, если кто-либо начинает глубокие кельтологические изыскания, он неизбежно сталкивается и с индо-иранскими проблемами.

Как следствие, изучение фактов, касающихся иранцев и индоариев помогает пролить свет на многие неясные вопросы, связанные с кельтским наследием, проясняя и делая понятным многое из того, что в ином случае показалось бы странным и двусмысленным. Знания об индоариях – меч, рассекающий множество гордиевых узлов, на которые наталкиваются специалисты по кельтам. Я без колебаний могу утверждать, что любой человек, не знакомый с индо-иранской культурой, всегда окажется дилетантом и любителем во всем. касающемся кельтов. В книге Альвина и Бринлея Ризов «Кельтское наследие» трудно отыскать хотя бы одну страницу, не содержащую ссылки на исследования по иранским и индоарийским проблемам. Итак, раз Толкин был эрудированным специалистом в области индо-европейских языков в целом и кельтских языков в частности, кажется неизбежным, что он должен был иметь некоторые познания и в индоиранской области. Должно также заметить, что немногие (если такие и вовсе найдутся) народы имеют более богатое чем иранцы в целом и персы в частности наследие в части эпической литературы, рыцарских романов и того, что, за неимением лучшего имени, называют «волшебными сказками». Вместе с тем, из всех индоевропейских эпических традиций именно персидская более всего схожа с кельтской; выражаясь иначе, хотя все индоевропейские эпические традиции и имеют общие черты, в особенности сильно «семейное сходство» персов с кельтами.

Кажется несомненным наличие персидских элементов в работах Толкина. Приводимое описание таких элементов не претендует на окончательность; исчерпывающее изложение этого предмета потребовало бы наличия массы времени, владения специальными знаниями, коих у меня нет, и рабочими материалами, в настоящее время для меня недоступными, не говоря уж об объеме, явно большем, чем у небольшой журнальной статьи. Тема эта, разумеется, достойна разработки почитателями Толкина. Те явные персидские элементы, с которыми я столкнулся в трудах Толкина, особенно важны, так как некоторые из них показывают, что писатель не только был хорошо знаком с персидской литературой, и особенно эпической, – но и владел как минимум начатками персидского языка.

Один из мифологических и символических элементов, общих для кельтов и иранских народов,- образ Священной Чаши или Святого Грааля. Фрейдовская интерпретация этого символа,- пример сочетания глупости и низости похотливого разума Настоящее же происхождение образа Священной Чаши объяснить весьма просто. Церемония. связанная с Сомой (санскр.) или Хаомой(авест.) практиковавшаяся в древнеиранской и индоарийской среде, в неприкосновенности сохранялась друидами в течение долгого времени после миграции кельтов в области, где растение Сома или Хаома не произрастало; сохранялась форма и символизм обряда, хотя «субстанция», для него необходимая, и стала недоступной. Однажды принятый принцип священности напитка послужил лишь первым шагом к освящению чаши, в которой этот напиток хранился и из которой его пили. Кельтская священная чаша позднее была христианизирована и стала важнейшим элементом средневнековой литературы, а иранская – проникла в эпическую литературу и, позднее,в мистические стихи персидских суфиев. Так что кельтский и иранский Святые Граали или Священные Чаши не только происходят от одного корня, но и позднейшая их история, трансформации, которые претерпели эти образы в литературе тоже тесно связаны.

Иранский Святой Грааль или Священная чаша играют очень важную роль в двух эпизодах «Шахнаме», великого персидского эпоса (вкратце же упоминается там множество раз). Сначала он появляется как Чаша Джамшида, обладающая множеством магических свойств, в частности способностью наполнять себя вином. Читавшие Омара Хайяма вспомнят здесь фразу:» Где славный Джамшид и глубокий сосуд». Потом упоминается магическая чаша Кей-Хосрова, также обладающая волшебными свойствами, наиболее примечательное из которых было таково: смотря в чашу эту, Кей-Хосров мог наблюдать все, происходящее в мире и даже предсказывать будущее.

Зеркало Галадриэли во «Властелине Колец» обладает сходством и с различными вариантами кельтского Грааля, в частности, с котлом Луга. Но, поскольку Зеркало Галадриэли полностью идентично магической чаше Кей-Хосрова, весьма вероятно что именно иранскому, а не кельтскому образцу последовал здесь Толкин. Другой пример подобного влияния,- Фиал Галадриэли. Палантири, «зрячие камни» также сильно напоминают чашу Кей-Хосрова, хотя внешняя форма у них и различна.

В персидской эпической традиции герои и рыцари называются «пехлева» или «пехлеваны». Это слово может перекликаться с такими толкиновскими названиями и именами, как «Палантири», «Тар-Палантир» и, быть может, «Перегрин Тук». Этимология слова «паладин» сомнительна, но можно возвести его к персидскому «пехлеван», соединенному с арабским «дин» (религия. вера); существование такого гибридного термина, означающего «герой веры» по меньшей мере возможно. И, если Толкин случайно столкнулся со словом «пехлеван» или «пехлева», он могло напомнить ему слово «паладин». Персидское название фей (fairy) – «пери»; это слово, похоже, содержится в следующих синдарских словах:»перианнат», что значит «хоббит»,»перэдиль», означающее «полуэльфийский»; также, возможно, в именах Перегрина Тука и Перри-Винкля.

Персидская энклитическая (всегда безударная – прим. перев.) частица, носившая название «эцейф» звучала как «э» или «и» и обозначала обладание,являясь эквивалентом английского предлога «of» в притяжательной функции. «Эцейф», как и притяжательное «of» ставится между обозначением предмета,которым владеют. и обозначением владельца, как в выражении «the book of the child», которая в персидском звучит «китаб-и-бахе». «Эцейф» произошел от старо-персидского относительного местоимения «хия»(м.),»хиа»(ж.) и «тия»(ср.),которое первоначально было независимым словом, а потом стало энклитикой. По крайней мере в Синдарине и Квэнийском использовался персидский «эцейф», к примеру:»Нарн и Хин Хурин» («Повесть о детях Хурина») и (Квэнья) «Хини Илуватаро» (Дети Илуватара). Оба случая,- типичные примеры использования персидского «эцейф», хотя, конечно же, остальные слова в этих выражениях далеко не персидские.

В системе Тенгвар три точки используются для обозначения гласной и как диакритический знак. В арабском алфавите в двух буквах используются диакритические знаки в виде трех точек, а в модифицированном его варианте, использовавшемся для записи индоевропейских языков, таких как персидский, Пушту и Урду, было пять таких букв, с тремя точками каждая. Конечно, еврейские тексты масоретской традиции тоже используют три точки как знак огласовки (остальные еврейские тексты огласовок не имеют). Нельзя с уверенностью сказать, какую из систем Толкин брал за основу, хотя тот факт, что он специализировался скорее в индоевропейской, чем в семитологической области кажется мне неплохим основанием для того, чтобы отдать предпочтение персидской гипотезе; ведь еврейский, как и арабский, относится к семитическим языкам, а персидский, Пушту и Урду,- к индоевропейским. Кроме того, в описании Тенгвара «подстава для гласной» изображается, как i без точки, а в персидском, Пушту и Урду буква «алиф», писавшаяся как простая вертикальная черта, часто использовалась в той же функции ( i без точки – тоже представляет из себя обычную вертикальную черту).

В Шахнаме историческая династия Ахеменидов смешана воедино с мифической (в основном) династией Кейянидов. Фирдоуси, составитель Шахнаме, оставляет лишь краткий промежуток времени Александру, оставляет без внимания Селевкидов, и лишь очень краткий отрезок времени выделяет парфянам. Для Фирдоуси все они – узурпаторы, не обладающие королевской благодатью, называемой «фарр» ( от пехлевийского «хварран», в свою очередь восходящего к авестийскому и старо-персидскому «хварено»). Свержение парфян и основание Сасанидской династии Ардеширом Папаканом считается восстановлением законной линии царей, династии, которая владеет «фарр», которая воссоздаст славу Ирана. Так что триумф Ардешира Папакана, несомненно, представляет из себя «Возвращение Короля». Параллель между Ардеширом Папаканом и Арагорном II достаточно очевидна. Можно, конечно, считать, что уэлльские легенды, упоминающие » Короля былого и грядущего», имеют в виду короля Артура. Однако, в таких легендах Артур переносится в измерение, где время не движется вовсе или, по крайней мере, отличается от времени в нашем понимании. Когда нибудь Артур должен вернуться оттуда. Во «Властелине Колец» же, как и в Шахнаме, «возвращение Короля» означает восстановление законной династии, а не буквальное, физическое возвращение конкретного короля, который жил и царствовал много веков назад. Мне, как ирландскому католику, выражение «возвращение Короля» всегда напоминает о принце Чарльзе Эдварде Стюарте. Хотя Толкин и был «англичанишкой» (если вы простите мне подобное выражение), он все же был католиком, кельтофилом, романтиком и большим традиционалистом. Упоминание о «линии Наместников»(Стюардов) во «Властелине Колец» может подтвердить это. Итак, параллель между Арагорном II и и «Королем Былого и Грядущего»в том, что касается Короля Артура, практически отсутствует, как доказано выше. Параллель с Принцем Чарльзом не более существенна. Сходств у его биографии с жизнеописанием Арагорна практически нет. Так, Арагорн, в конце концов, успешно восстановил законную династию, а принц Чарльз, несмотря на героические усилия потерпел поражение. С другой стороны, параллель между Арагорном и Ардеширом Папаканом весьма важна, если учитывать их жизнь и то, что оба они успешно восстановили законную династию. С литературной точки зрения биографии их тоже идентичны.

Характерной чертой персидской эпической традиции является выдающаяся роль. которую в ней играют гигантские мифические птицы, именуемые «Симург» и «Гаруда», которые позднее в несколько измененном виде появятся как «Рок» в «Арабских ночах». Насколько мне известно, ни в одной другой индоевропейской эпической традиции гигантские птицы не играют столь важной роли (не хотелось бы вмешиваться в авторский текст,но здесь от поправки не удержусь, вспомню, хотя бы, птицу Ногай в русских сказках – прим. перев.).При этом они имеют огромное значение в работах Толкина. Я имею в виду орлов, а также и тварь, которую Эовейн в Битве на Пеленнорских полях назвала «оборотнем». Сходство между Симургом (и Гарудой) персидской эпической традиции весьма велико.

Имеется также сходство, и немалое, между битвами Войны за Кольцо и множеством сражений между Ираном и Тураном (т.е. между ариями и тюрками, часто понимавшимися как битва Света против Тьмы, ибо арии были последователями Зороастра, а тюрки служили темным силам): учтите участие в битвах сил Света с одной стороны и сил Тьмы с другой. В этом отношении ни одна из остальных индоевропейских эпических традиций не имеет столь большого сходства с книгами Толкина.

И кельтские друиды и иранские маги поддерживали священные вечные огни; символизм огня играл огромную роль у обоих народов и, хоть и в меньшей степени, у всех индоариев. Особо же важное место занимает он в зороастризме, в котором места поклонения называются «Аташанд», что значит «огненный храм», и последователей которого ошибочно называют «огнепоклонниками». В работах Толкина творческий Дух Илуватара носит имя «Негасимое Пламя» или «Тайный Огонь». Да и все мировоззрение. выраженное в творчестве Толкина сильно схоже с зороастризмом. Нам не хватит места, чтобы подробно обсудить эту проблему, отметим лишь Илуватара, Который Един; противоборство между Светом и Тьмой, добром и злом на пространственно-временном уровне; множество существ, превосходящих людей (по крайней мере, по своим силам), но тоже ограниченных и существующих в пространстве-времени, бесконечно меньших чем Бог, который Един и не может быть второго, подобного Ему. Все это мировоззрение, включая Илуватара, Эа, как воплощение Его видения, оживленное Тайным Огнем и связанное законами материи, пространства и времени; Чертоги Безвременья вне всех пространственно-временных категорий и Пустота, отсутствие Илуватара и Тайного Пламени, а значит ничто и тьма,- все это стоит очень близко к чистому зороастризму. «Глубины времени» напоминают зурванизм или «Учение о Времени», школу зороастризма, существовавшую в сасанидское время.

То, что может быть названо толкиновской «онтологией» сильно похоже на онтологию персидских суфиев, более того, на учение великого персидского философа-шиита сафавийского периода, известного,как «Мулла Садра из Шираза» и названного «философом бытия» за особое внимание, уделяемого им онтологии. К сожалению, Мулла Садра мало известен за пределами Ирана и некоторых частей Индии и Пакистана, хотя Генри Корбин и Сейид Хусейн Наср сделали многое, дабы распространить знание о нем в Европе и Америке. Подробное объяснение было бы очень длинным и сложным, но и у Толкина и у Муллы Садры Бытие Едино, а создания множественны, творение есть размышление или проявление Бога, который Единственный является Чистым Бытием; как следствие, пространственно-временное ничто есть отсутствие Бога. Конечно, онтология Муллы Садры более сложна и законченна, чем та, которую мы находим в трудах Толкина (они, что ни говори, глубоко религиозны), но главные идеи одинаковы или почти одинаковы. А ведь Толкин не философ или метафизик, а его книги – не трактат по систематической философии.

Как я сказал выше, это эссе не претендует на достижение окончательных и исчерпывающих результатов. Я не затронул многие элементы, связывающие работы Толкина и персидские эпическую, мифологическую, романтическую традиции, ибо я не видел особых причин рассматривать элементы, свойственные всем или почти всем индоевропейским эпосам и мифам. Очень тесные связи между кельтами и индоиранскими народами делают избранный мной принцип особенно верным. Исчерпывающее исследование иранских элементов в трудах Толкина – огромный труд и прекрасная задача для тех почитателей писателя, что предпочитают изучать нехоженые тропы и возделывать девственные земли, а не идти по истоптанным дорогам и терзать уже ухоженные и, возможно, истощенные земли.

Перевод П.Парфентьева

http://hpk.rema.ru:8101/article.php?d=130

Posted in Восток на Западе, Общие сведения | Отмечено: , , , , , , | Leave a Comment »

Низами Гянджеви

Posted by nimatullahi на 25 ноября, 2001

Низами Гянджеви, величайший поэт и мыслитель Азербайджана, завоевавший мировую славу как создатель нового направления в поэзии — эпического романтического жанра, яркий представитель Восточного и мирового Ренессанса, жил и творил в городе Гяндже в середине XII века.
Это было беспокойное время. Уже прошло почти сто лет с тех пор как на смену арабам в Азербайджан пришли тюрки-сельджуки. С их приходом арабский язык теряет свои позиции. Сельджуки за государственный язык принимают более близкий им по Средней Азии, откуда они пришли, фарсидский язык и в результате в северной части Азербайджана, на самой окраине мусульманского мира и сельджукской державы зарождается необычно многообразная, очень богатая и сильная по составу, прославившаяся на весь Восток азербайджанская школа фарсоязычной поэзии. Возглавляет ее «царь поэтов» Низами Гянджеви.

В число поэтов этой школы входят такие поэты, как Катран Тебризи, Хагани Ширвани, Мехсети Гянджеви, Абу-ль-Ала Гянджеви, Изза ад Дин Ширвани, Фелеки Ширвани, Муджир ад-Дин Байлакани и др. Каждый из указанных поэтов в отдельности мог бы прославить эту небольшую страну, а тут целое соцветие талантов. Для современных исследователей истории культуры Азербайджана этот феномен интересен не в меньшей степени еще и тем, что у этих писателей, создающих глубокие по философскому содержанию произведения, насыщенные научной информацией и очень сложной терминологией с множеством иносказаний и аллегорий, был широкий читатель. Их произведения переписываются и заучиваются наизусть, с необычной для того времени быстротой они распространяются по всему мусульманскому Востоку, ряд сюжетов настолько глубоко проникает в народное творчество, что в дальнейшем их трудно отличить от народных. Как объяснить этот феномен? Где искать корни этого всплеска мысли и общей культуры?

Прежде всего, очевидно, следует отказаться от искусственного отнесения Азербайджана к культуре Кавказа, руководствуясь только чисто географическими признаками. Северная часть Азербайджана в те далекие времена и во времена значительно более ранние, сохраняя самобытность своей культуры, всегда тяготела к культуре Ближнего Востока за счет государственной и культурной общности со своей южной частью. Судьбы южной части Азербайджана во многом определяли развитие ее северной окраины. Проникновение ислама тоже, естественно, шло с юга на север. Влияние мусульманской культуры на культуру христианских Грузии и Армении также шло через Азербайджан и, в большой степени непосредственно через азербайджанцев, а не через персов и арабов. Влияние это было очень велико и оставило глубокие корни в языках этих стран, топонимике, литературе, народном ашугском творчестве, музыке и др. Обратное же влияние культуры этих стран на культуру Азербайджана, при всем желании, обнаружить очень трудно.

Создание огромного по территории арабского Халифата, в который входил Азербайджан, способствует усилению торговых, хозяйственных и культурных связей между его регионами, интенсивному росту городов, процветанию ремесел и развитию наук. Развитие мореплавания и караванных торговых связей требует знания астрономии, алгебры, тригонометрии и геометрии, расширяет географические представления народов, заселяющих Халифат. Идет взаимообогащение достижений арабской, иранской, тюркской и греческой научной мысли. Идет проникновение не только арабов в Иран и тюркские страны, но и обратный процесс. При втором халифе ал Мансуре (754-775 гг.) уже половина наместников в Халифате была иранского или тюркского происхождения. При аббасидских халифах ал-Мансуре, Харун ар — Рашиде и особенно при халифе ал-Момине развертывается широкая переводческая деятельность, в основном, античной литературы, сохранившейся в оригинале на греческом языке или в переводе на сирийский. Делается все возможное для восприятия античной культуры, а также культуры Индии и Китая. В «Дом Мудрости», созданный в Багдаде, приглашаются переводчики античных произведений из многих стран. Книги для переводов собираются специальными службами по всем областям халифата, книгами, вместо золота, получают контрибуции от Византии, книгами принимают подарки от почетных гостей. Считается, что в «Доме Мудрости» было собрано около 400 тысяч книг. Во главе библиотеки стоит выдающийся ученый — Хорезми.

Старания ал-Момина и его предшественников не пропадают даром. В IX веке в Халифате наступает расцвет науки. Правители, мелкие и крупные, создают свои библиотеки, окружают дворы учеными и поэтами. Появляются оригинальные работы по разным отраслям знаний таких великих ученых энциклопедистов, мыслителей и поэтов, как Кинди, Хорезми, Фараби, ибн-Сина, Бируни, Кашкари, Бахманйар и многих др.
Английский ученый физик Дж. Бернал пишет, что в то время, как «большая часть Европы все еще страдала от хаоса, вызванного падением Римской империи, «. . . мусульманский мир переживал период блистательного расцвета». Величественным воплощением расцвета, наступившего в экономической и культурной жизни Халифата, стала его новая столица Багдад, основанная в 762 г. Халифом аль-Мансуром, на месте небольшого поселения близ старой парфянской столицы Ктесифона. За полвека население города выросло, по некоторым данным, до двух миллионов человек. В мире таких городов не существовало ни тогда, ни тем более, в предшествующие эпохи.

Приблизительно в то же время была построена Гянджа и она во всем пытается подражать Багдаду. Во время Низами там жило уже свыше полумиллиона человек. Такого города так же не знал этот регион, как по количеству жителей, так и по уровню развития науки и культуры. Не зря Низами называл его — «мой Вавилон», Здесь действуют школы, университеты, общественные и частные библиотеки, обсерватории, были свои «Дом Мудрости» и «Дома Исцеления». Известно о существовании в Гяндже большой библиотеки «Дар ал кутуб», возглавляемой ученым Абуль-фазлом ан-Нахчивани. Процветают и другие города Азербайджана. Чеканятся монеты с надписями «Азербайджан» и «Арран». Историки упоминают даже город, большая часть население которого специализируется по производству бумаги. В Азербайджане появляется плеяда выдающихся арабоязычных ученых и писателей. Среди них такие титаны, как философы Абулгасан Бахманйар ал -Азербайджани (ум. 1066 г. ), Абубакр Ахмед Бардиджи (ум. 914 г. ), Абусаид Ах-мед Бардаи (ум. 929 г. ), Ейналгузат Миянаджи (1099-1131 гг. ) и поэты Муса Шахават( VII-VIII вв. ), Исмаил ибн Йассар (VII-VIII вв. ), Абу-л-Аббас ал-Ама (ум. 718 г. ), Мансур Тебризи и др.

Сельджукиды, пришедшие на смену арабам в XI веке, отличались веротерпимостью и традиционной тюркской кочевой демократией. При них появляются общественные условия, способствующие еще большему развитию и процветанию знаний, накопленных за время правления этих трех халифов в северной части Азербайджана, и это приводит к зарождению новой школы поэзии, возглавляемой великим Низами.

Величайший азербайджанский поэт и гуманист Низами абу-Мухаммед Низамаддин Ильйас ибн Йусиф ибн-Зеки Муаййад Гянджеви родился в августе месяце 1141 г. Биографических сведений о Низами в средневековых хрониках почти нет. Исследователи собирали их по крупицам из произведений поэта. Однако, арабская форма записи фамилии поэта, приводимая в различных средневековых источниках, позволяет определить кроме имени поэта, места его рождения и тахаллуса (псевдонима) и имена его сына, отца и деда. Звали Низами Ильясом. Отца его звали Йусифом, деда — Муаййаддом. Сына, рожденного от первой и всю жизнь любимой жены Афаг, звали Мухаммедом. Из произведений поэта становится известным, что мать Низами была курдианкой знатного происхождения из рода бывших правителей Гянджи Шеддадидов. Поэта, как очень мудрого и ученого человека и авторитетнейшего суфия, называли шейхом Низами или просто Низами Гянджеви, то есть Низами из Гянджи в фарсидском написании. В народе это имя было распространено в азербайджанско-тюркском написании — Низами Гянджали (Гянджли). Об этом свидетельствуют следующие факты. Как пишет академик Крымский в «Библиотеке востока», вышедшей в конце 17 века в Европе, поэт называется «Nazami Kengli» (Низами Гянджли), кроме того, в соседней с Гянджой Грузии до сих пор его называют Низами Ганджели. О других родственниках Низами нигде не упоминается, если не считать некоторые сравнительно поздние источники, в которых современник Низами, поэт Кивами Муттарази, объявляется его братом. Тем не менее, большинство современных исследователей считают, что они не могли быть братьями, так как Кивами умер по крайней мере на 25 лет раньше рождения Низами. По тому, что Низами обладал глубокими и обширными знаниями во всех областях известных в то время наук, можно сделать вывод, что он получил великолепное образование в каком-то привилегированном университете (медресе) Гянджи, в котором преподавали высокообразованные ученые, и была богатая библиотека. Отсюда можно сделать еще вывод, что родители его были достаточно состоятельными и образованными людьми и , что семья поэта относилась к городским жителям Гянджи. Об этом же свидетельствует и анализ его произведений.

С какими отраслями знаний был знаком Низами? Очень трудно выделить какую-либо предпочтительную область знаний, с которой бы Низами был знаком лучше других. Энциклопедичность знаний поэта поражает современников. В произведениях поэта можно найти сведения, буквально, о всех отраслях знаний человечества. Характерно, что все это пишется на профессиональном уровне. Кроме азербайджанского-тюркского языка, он в совершенстве владеет арабским и фарсидским языками. Без знания арабского языка он не смог бы так глубоко овладеть знаниями богословия и арабской философии, познакомиться с трудами Фараби, Хорезми, ибн Баджжи, Абу Али ибн Симы, ибн Рушда, Безусловно установлено, что Низами при написании «Лейли и Меджнун» кроме преданий и легенд, распространенных в Азербайджане, использовал арабские источники. Анализ произведений Низами показывает, что он был хорошо знаком с древнегреческой и древнеиндийской философиями. Особенно сильное влияние на поэта оказали Аристотель и Платон. В «Искендернаме» Александр (Искендер) проблемы мироздания обсуждает в кругу античных мудрецов: Аристотеля, ученого энциклопедиста, известного на Востоке под именем Арастун, Фалеса (Валис), Платона (Афлатун), Аполлония Тианского (Булунус Румийский), Сократа, Парфи-рия Тирского (Форфориус), Гермеса Трисмегиста (Хормус)- предполагаемого основоположника алхимии, магии и других «волшебных наук». Низами, используя своеобразный художественный прием, собрал на этот «научный симпозиум» по происхождению Вселенной мыслителей самых разных времен, мыслителей, идеи которых просматриваются во всех произведениях поэта. По этому поводу академик Н. И. Конрад пишет: «Мне эти перечни имен представляются изумительным историческим документом. . . Огромная емкость ума, удивительная многоцветность мысли, поразительное богатство духа! Прибавим к этим именам еще и индийских гимнософистов. О них ведь тоже идет речь. И перед нами во всем своем сияющем блеске Ренессанс».

Астрономия, астрология и вопросы происхождения Вселенной занимают очень большое место в творчестве Низами. Низами, постоянно пользуясь игрой слов, иносказанием, аллегорией, образными выражениями, постоянно описывает звездное небо, астрономические инструменты, астрономическую терминологию. При жизнеописании своих героев Низами составляет на них соответствующие гороскопы, демонстрируя профессиональные знания в астрологии. Из произведений Низами видно, что он, как и любой образованный азербайджанец того времени, был хорошо знаком с книгами «Маджисты»(«Алгамер») Птоломея и «Начала» Эвклида. Ему были, видно, не только знакомы, а он мог и пользоваться астрономическими инструментами того времени, которые упоминаются в его поэме «Семь красавец»: армилярия, сфера, астролябия, гномон, солнечные часы, водяные часы, трикветер и стенной квадрант меридианного круга. С астролябией, прибором для определения координат небесных тел, Низами был, очевидно, особенно хорошо знаком, так как она чаще всего упоминается в его поэмах.

Низами придерживается, в основном, геоцентрической системы Птоломея, в которой центральное место отводится планете Земля, окруженной семью небесными сферами, в каждой из которых движется одна из семи планет, каждой из которых соответствует какой-то день недели и определенный цвет. Путь Луны на небосводе арабами разделяется на 28 частей, называемых стоянками луны. В каждой стоянке, имеющей свое название, Луна за день на небосводе проходит группу звезд. Движение планет среди зодиакальных созвездий, которые проходят в своем движении Солнце и Луна, и их взаимное расположение определяло календарь древних, по ним можно было предсказать судьбу человека и ход исторических событий. Чтобы понять смысл иносказательных стихов Низами, современный читатель должен был знаком хотя бы с азами астрономии и астрологии и терминологией, принятой на Востоке. В нижеприведенном фрагменте, взятом из уникального по своему содержанию отрывке из поэмы «Лейли и Меджнун», описывающим звездное небо, приводятся, названия зодиакальных созвездий, планет, стоянок луны:

Служенье звезд в пример себе возьми
И будешь тем прославлен, Низами!
Безмерный сотрясался небосвод,
Созвездиям своим теряя счет.
Луной залюбовавшийся Хамал
Чело небес улыбкой озарял.
Телец небес, тельцу Морскому брат,
Украсил шею жемчугом Плеяд.
И Близнецы, с их поясом двойным,
На трон воссели, как пристало им.
В рубахе Хука вышитой льняной
Шепталась с Хуной, как с сестрой родной.
И хищные клешни расставив, Рак
Всю ночь у Зиры мучился в когтях.
И Нурса жемчуг сыпала, щедра,
И Туфра не желала серебра.
И Джабхи светоносное чело
Перед собою сто свечей зажгло.
И Сердце Льва в свечении своем
Горело рутой, схваченной огнем.
Сунбуле деволикой не дано
Без Суфры тратить хоть одно зерно.
Склонясь над Чашей страждущих Сирот,
Три хлебца Гафр — посильный дар кладет.
Созвездия Весов, блеснув умом,
Ведут беседу с мудрым Языком.
Границу охранявший Волопас,
Пса натравив на Льва, Самака спас.
И Сердцу в дар Венок поднес Венец,
У Скорпиона подать взял Стрелец.
Правитель с Благом стал играть средь звезд,
Чтоб выиграть права на Вывоз — Ввоз.
А Козерог себе главу отсек, —
Сказ о козле перенести не мог.
Забих умолк, предчувствуя беду,
Сад Ахбию держал на поводу.
Обжора алчный, голод совой кляня,
Воздевши длани, ждал начала дня.
Из-за попреков Солнца Водолей,
Сомкнув уста, стал сумрачней и злей.
Под ним двустишье явленное нам:
Тот — Муаххар, а этот — Мукаддам.
Альриша восседала госпожа,
Верблюдицами трон свой окружа.
Созвездья, вечный свет струя кругом,
По Млечному пути неслись верхом.
Небесный Треугольник цепью стал,
Он Овну ноги накрепко связал.
А мощнорукий, яростный Аййук
Забрался выше всех врагов вокруг.

Треножник под мерцающим шатром
Котел наполнил звездным серебром.
Один Орел парил в размахе крыл,
Другой Орел крыла свои смежил.
Забыв стихи, Канопус, впав в экстаз,
Как йеменский плясун пустилась в пляс.
Мабсуты луч над Йеменом светил,
Макбузе очи Ворон ослепил.
Блестящий меч, войдя в свои права,
Сайаф повесил на ошейник Льва.
Над головою Юга, в звездный сад,
Как одинокий путник брел Альфрад.
Престол луны величьем осиян,
Марриха подчинил себе Кейван.
В сетях у Копьеносца золотых
Самак запутал жемчуг Рыб своих.
Глядел на собеседника Алькор,
Созвездий Зорких омрачая взор.
Как в кладезе Юсуф на гиблом дне,
Был Волчий хвост чуть виден в вышине.
За Мертвецом хор Плакальщиц — подруг,
Как циркуль совершал за кругом круг.
Чтец на Коне скакал вкруг Мертвеца,
Возможно ль, чтоб Мертвец был без Чтеца.

Вот как Низами описывает составленный им гороскоп на новорожденного героя. Понять его без специальных комментариев невозможно, и таких стихов у Низами очень много:

И, держа пред собой чертежи и приборы,
На движенья светил старцы подняли взоры.
В высшей точке горело созвездие Льва
На предельный свой блеск обретая права.
Многозвездный Овен, вечно мчащийся к знанью,
Запылав, устремился от знанья к деянью.
Близнецы и Меркурий сошлись, и, ясна
Близ Тельца и Венеры катилась Луна.
Плыл Юпитер к Стрельцу. Высь была не безбурна.
Колебало Весы приближенье Сатурна.
Но воинственный Марс шел и шел на подъем
И вступил в свой шестой, полный славою, дом.
Что ж мы скажем на то, что явили созвездья?
Небу — «Слава!» Завистникам -«Ждите возмездия».

Н. А. Абдулкасумова в книге «Низами и Вселенная», так расшифровывает этот гороскоп: «Новорожденный будет всех поражать знаниями и мужеством, потому что звезда судьбы находится в созвездии льва. Будет блистать знаниями, преуспевать в науке, так как Солнце находится в созвездии Овна. Будет счастлив, потому что Меркурий находится в созвездии Близнецов. Смелостью и стрельбой завоюет славу мира, так как Венера находится в созвездии темпераментного Стрельца. Будет побеждать в войнах, потому что Марс находится в созвездии Весов.

По гороскопу самого Низами, приводимому в поэме «Хосров и Ширин», исследователям удалось определить год и даже месяц рождения поэта:
Мой знаешь гороскоп?
В нем — лев, но я сын перси,
И если я и лев, я только лев из шерсти.
И мне ли на врага, его губя, идти?
Я лев, который смог лишь на себя идти!
Таких примеров использования астрологических знаний у Низами очень много. Например:
Он в субботу, день Кейвана, в черный шел дворец,
Как ему по гороскопу предсказал мудрец,
В воскресенье — желтый замок посещал Бахрам,
И по очереди в каждом пировал Бахрам.

Часто упоминаются у Низами дни весеннего и осеннего равноденствия, млечный путь, Северный и Южный полюса и кольца Сатурна, открытые в Европе, только через пять веков. Очень много внимания Низами уделяет вопросам происхождения Вселенной и строению мира. Не менее глубокими знаниями Низами обладал в географии. Вряд ли у какого-либо из его современников можно найти такой широкий диапазон географического пространства, в котором живут его герои, хотя Низами никуда из Гянджи не выезжал. Сравнить его можно разве, что с нашим современником — Жюль Верном. В «Хамсэ» упоминаются следующие страны: Азербайджан, Китай, Тибет, Кашмир, Иран (Аджам), Ирак, Сирия, Ливан, Йемен, Оман, Аден, Эфиопия, (Хабеш, Абиссиния), Синай, Египет, Магриб, Рум (Греция), Андалус (Испания), Муган, Ширван, Арран, Абхазия (Грузия), Армаган (Армения), Кашкар, Мавераннахр, Мазендз-ран, Хузендаран, Хузистан, Джам, Кисир, Сарир, Хатай, Хорасан, Бедахшан, Гимгеле, Занзибар, Истахр, Ифранджат, Хаверан, Дихистан, Дженд, Гилян, Тараз, Хитталь, Кайравун, Альбурз, Каннаудж, Халлух, Арк, Хазран, Зинг, Мукаддас, Кемар. В поэмах говорится также о тюрках, русах, абхазах, армянах, франках, нубийцах, согдийцах, саклабах (славянах), евреях, берберах, зинджах и др. Он даже упоминает Северный полюс:
Там, где Северный полюс, — шатра разворот
Начинался и был он до Южных широт.

Низами перечисляет десятки городов северной Африки, южной Европы, Леванта, Аравии, Ирана, Кавказа, Приволжья, Средней Азии, Индии. Среди них родные ему Гянджа и Барда, Дербент, Тифлис, Чач (Ташкент), Бухара, Самарканд, Герат, Хорезм, Багдад, Медаин, Мекка, Шам (Дамаск), Искендерия, Халлух, Медаин (Ктесифон), Лахор, Фархар (Фальгар), Кирманшах (Карманхан), Алан, Балх, Мерв (Шахиджан), Зенджан, Хотан, Ягма, Рей, Исфаган, Мосул, Вавилон, Иерусалим, Газна, Фур, Нишапур, Шахрур, Булгар, Тус, Гурган, Буртас, Кисур, Хазран, Бусхак, Хар, Бисра, Тамуз, Ваш и др.

Современные ученые предполагают, что цыгане пришли в Европу из Индии. В поэме «Семь красавиц» Низами связывает появление цыган в Иране с именем Бахрама, который помогает им бежать из Индии. Описание процессов, приводящих к изменению поверхности Земли, приводимые Низами, как будто взяты из современного учебника географии:
Неужто будешь столь покорным впредь,
Доколь стихий пощечины терпеть?
Подобно ветру бороздить простор.
Клубить, вздымая, плевелы и сор?
Барышник ветер, он корысть блюдет:
У ям могильных жертвы стережет.
На хитрости обманные горазд,
Что купит у одних, — другим продаст.
Знай, вся земля — во всех ее краях —
За слоем слой, всего лишь тлен и прах.
Землетрясенье иль внезапный сель
Являет зренью скрытое досель.
И с пагубой рачительной и злой
То намывает, то смывает слой
Громады гор подвластны временам —
Ущелья их разделят пополам.
Земное лоно реки бороздят,
Их создал ветер и весенний град.
Увидеть можешь на пути своем:
Заполняют тучи окоем.
Все в мире тесно связано вокруг,
Мир многослоен, словно зрелый лук.
Шар вложен в шар, как будто для игры.
Земля, планеты — круглые шары.

Очень образно Низами описывает вращательное движение тел и закон инерции:
Ведь прялку завертеть нам следует сначала,
Чтоб колесо она в кружении помчала.
Коль чья-нибудь рука слегка ее толкнет.
Она повертится немного и замрет.
Вращение небес подобно прялке. Всякий
Поймет сие, коль он небес постигнул знаки.

Низами был знаком с десятичными дробями, корнями и иррациональными числами, с десятичной позиционной системой:
Сам себя позабыв, покидал я себя все охотней,
Сотня стала одним, и одно мог увидеть я сотней.

О геометрических воззрениях Низами говорят следующие стихи:
Первоначальное движение точки той,
Что стала не одной впоследствии чертой.
Когда с чертой черта соединилась — ведом
Мне их предвечный путь, — возникла плоскость следом.
Прошли три линии вкруг центра — я ль не прав ?
— И плоскость расцвела, объемным телом став.
Черта — и плоскость вслед; затем тела вставали
Три измерения тела образовали.
Весь мир я разъяснил в его устройстве: он
С начала до конца размерно сотворен.
Так мысль моя умом сей путь предназначала,
Чтоб был постигнуть мир и все его начала.

Низами не проводит резкой границы между химиками и алхимиками, хотя к последним он относится с некоторым подозрением:
У того во власти находится философский камень,
Кто не поддается на уловки алхимиков.

Богатые познания Низами в живописи и каллиграфии и, в особенности, в музыке позволяют сделать предположение, «что эти дисциплины входили в учебную программу университета, который закончил поэт. Из поэм Низами можно получить сведения буквально о всех сторонах музыкальной жизни Азербайджана и, в какой-то степени, всего Востока. Низами пишет о мугамах, песнях (таснифах), народных песнях, певцах, музыкантах, танцовщицах и большом количестве музыкальных инструментов. Он употребляет такие музыкальные термины, как мелодия, лад, ритм, гармония, модуляция, трель и т. д. И это не удивительно. Азербайджанская классическая поэзия и музыка неразрывно связаны. Поэт, пишущий газели — стихи о любви к женщине или в ее лице любви к богу, обычно был хорошо знаком с классическим мугамом, часто сам мог спеть свою газель, а возможно, писал газель на определенный музыкальный лад. Успех поэта и певца был тогда полным, когда музыка соответствовала строю и настроению газели:
За каждый лад, что был с пропетой песней дружен,
Он получал кафтан в узорах из жемчужин.
или :
Ты одного певца направь ко мне украдкой ,
Чтоб он у входа сел: я рядом посижу
И все что должно петь, я все ему скажу.
Пусть лад он подберет, чтоб струны зазвучали
Явив в созвучиях всю боль моей печали.

Через 800 лет после написания этих стихов гениальный Узеир Гаджибеков откликается на этот зов Низами, «явив в созвучиях всю боль его печали» в бессмертных «Сансиз» и «Севгилим джанан». Низами в своих поэмах упоминает много песен и мугамов. Только в «Хосров и Ширин» знаменитые певцы Бербед и Накиса исполняют тридцать песен и восемь мугамов. Среди них такие песни (таснифы), как «Даренный ветром клад», «Занавес жемчужный», «Сладостный напиток», «За Сиявуша месть», «Сады Ширин» и мугамы «Раст», «Ираки», «Новрузи», «Исфагани», «Ушшаг», «Рахави» и «Зирифкан», «Хисари». Упомянутые песни, возможно, относятся к какому — либо циклу, наподобие цикла «Хосровани», упоминаемого в книге «Мунис — намэ» современника и земляка Низами Абу-Бакра ибн Хосрова ал-устада Гянджеви, тем более, что в этот цикл также входит около тридцати песен, некоторые из которых по названиям близки («Все в зелени» — «Весенняя зелень») или совпадают («За Сиявуша месть», «Дворец Румийский») с приводимыми в «Хосров и Ширин».

Сведения о музыкальных инструментах, бытующих в Азербайджане в XII веке и ранее, разбросаны по всем поэмам и лирическим произведениям Низами. Упоминаются не только названия инструментов саз, уд, бербет, сетар, чанг, канон, мушкар, органон, каманча, рубаб, танбур, ней, каранай, шейпур, кус, довул, деф, нагара, зандан, но и их форма, количество струн, характер звучания и методы исполнения на них. Если музыка эпохи Низами, как-то, может быть и в измененном виде, дошла до нас (названия мугамов, приводимых Низами совпадают с бытующими сейчас в Азербайджане), то об изобразительном искусстве Гянджи того времени мы почти ничего не знаем. Поэтому все высказывания Низами о живописи и скульптуре представляют особый интерес. В его поэмах можно найти высказывания о портретной и настенной живописи, о скульптуре, а также о выдающихся художниках и скульпторах. Выше всего Низами ставит живопись Китая и Рума. Самый любопытный вывод, напрашивающийся после прочтения Низами, — это разное восприятие живописи в те времена и сейчас. Восточная живопись современными исследователями воспринимается, как живопись, не претендующая на портретное сходство изображаемых объектов, тогда как Низами самым большим достоинством художника считает именно способность получения чуть ли не зеркального отображения, изображаемого объекта:
Он был калама царь, был в ликописи скор,
Без кисти мысль его могла сплетать узор.
Столь тонко создавал он нежные творенья,
Что на воде бы мог рождать изображенья.

Низами хорошо знаком с медициной, анатомией и фармакологией своего времени, знаком с трудами античных и средневековых врачей — Галена, Рази, Исхака ибн Хунайна, Авиценны. Он любит шахматы и нарды и часто пользуется терминологией этих игр:
Коль шахматной доской войны прельстился — следуй
Вперед. Стреми слона, ладьей бей с победой.

Получив очень хорошее по тем временам образование, Низами видно продолжал работать над собой в богатых «переполненных» книгохранилищах Гянджи :
Но, творенье создавая, все же я хотел,
Чтобы блеском небывалым сказ мой заблестел.
Углубился я в сказанья, стал вникать во тьму
Тайн, рассеянных когда-то по свету всему.
На арабском прочитал я все и на дари,
Книгу Бухари прочел я, книгу Табари.
Чтобы не было пробелов, не было потерь
Переполненных хранилищ отпирал я дверь.
Пехлевийские в подвалах свитки я искал,
Со свечою — по листку их бережно сшивал.
И когда все книги предков изучил я сам,
Изощрился, окрылился быстрый мой калам.

Произведения Низами являются энциклопедией этнографии азербайджанского народа в средние века. Пытливый ученый найдет там ответ почти на любой, интересующий современного этнографа вопрос, от условий хозяйственной жизни и материальной культуры до вопросов брака и семьи. Как пишет академик Бертельс: «Если вспомнить, что ко всем этим знаниям прибавлялось еще и огромное поэтическое дарование, то становится ясным, что, вступив на путь придворного поэта, Низами мог рассчитывать на быстрый и головокружительный успех «. Однако, Низами придворным поэтом не стал и жил безвыездно в Гяндже, удалившись от общества:
Хрупкая роза грустно держится свернутой в бутоне,
Так же, как я, посвятивший себя уединению и божественному культу.

Это является самой большой загадкой биографии Низами. Проще всего уединение поэта, как он пишет в этом стихе, можно было бы объяснить его принадлежностью к суфиям, тем более, что он носил — титул шейха. Шейх или мюршид должен был жить отшельником и иметь своих последователей, учеников — мюридов. В исторических хрониках о мюридах Низами ничего не пишется. Ничего не известно и духовном наставнике поэта. Хотя и есть указание, что он был последователем шейха Ахи Фарруха Зенджани, умершего за семьдесят с лишним лет до рождения Низами. Вполне возможно, что суфийский орден, к которому принадлежал Зенджани, свою деятельность, направленную против крайне ортодоксальной суннитской Гянджи, не очень рекламировал и поэтому об этой стороне деятельности Низами до нас ничего не дошло. Хотя сохранилась легенда о святости шейха Низами: » Атабек Кызыл-Арслан, почувствовав желание насладиться обществом шейха, послал за ним; но ему дали понять, что этот старец удалился от света и что он отказался от общества властителей и сильных мира сего. Атабек, желая его испытать, сам отправился к нему. Шейх, имевший от бога дар провидения, узнал, что Атабек идет его испытать и что он смотрит на него с пренебрежением; и вот он развернул перед глазами этого принца видения из мира духовного. Кзыл-Арслан увидел среди прочих вещей царский трон, осыпанный драгоценностями, предназначенный для шейха, а также зал, где находилось сто тысяч рабов и воинов и который сиял роскошью, достойной царя. Фигуры людей, украшенных драгоценными поясами, везиров и любимцев виднелись вокруг трона, где сидел шейх, как властитель. Как только глаза Атабека увидели это величие и этот блеск, окружавший шейха, он, пораженный, хотел из чувства унижения облобызать ему ноги; но в эту минуту он вернулся из мира духовного, куда его перенесло видение, в этот материальный мир и заметил слабого, исхудалого старца, сидевшего на куске войлока у дверей пещеры, имея перед собой книгу, чернильницу, тростниковое перо, столик и палку. Он почтительно поцеловал ему руку и уже не думал о том, чтобы испытать его; уважение его к шейху выросло в высшей степени. Этот последний, в свою очередь, оставил ему место в своей памяти и возносил о нем молитвы; он даже ходил к нему время от времени и разделял его общество. Шейх сам рассказывает об этом происшествии в следующем стихе (говоря от имени Кызыл-Арслана)»:
Я сказал себе: приложусь к его ногам,
подобно тому, как к земле (пыли).
Но что я вижу? Небо тотчас исчезло
перед моими глазами.

Так или иначе, все биографы Низами из-за отсутствия материала связывают свои повествования с этапами написания знаменитых пяти поэм, объединенных впоследствии в «Хамсэ» («Пятерницу»). Свою первую большую поэму «Сокровищница тайн» («Махзан-уль Асрар») Низами пишет, когда ему было немногим больше тридцати лет, т. е. где-то в середине семидесятых годов XII столетия. К этому времени в узком кругу поэтов его уже знают как талантливого поэта, автора великолепных лирических стихов. Поэму поэт посвящает правителю Эрзинджана в Малой Азии, Фахраддину Бехрамшаху ибн-Дауду (1166- 1225 гг. ). Низами сам хотел отвезти поэму Бехрам-шаху, но не смог из-за военных действий, ведущихся в этом районе. Историк сельджуков пишет, что получив поэму, Бехрам-шах сказал: «Если бы было возможно, то целые казнохранилища и сокровищницы послал бы я в награду и дар за эту книгу, которая сложена в стихах, подобных жемчугам, ибо имя мое благодаря ей сохранится в мире вечно».

«Сокровищница тайн» занимает особое место в творчестве поэта. Если его последующие четыре из вошедших в «Хамсэ» крупных труда близки к современным романам (роман-поэма), то это произведение представляет собой сборник коротких нравоучительных рассказов или новелл, посвященых вопросам морали и правил поведения человека. По содержанию эта книга так же выделяется глубиной философской мысли с большим, чем в других поэмах религиозным и суфийско-мистическим уклоном. «Сокровищница тайн» принесла поэту необычную славу и вызвала целый поток подражаний почти во всех странах Востока. «Сокровищница тайн» приносит Низами известность. В те времена известных ученых и поэтов властители часто либо приглашали во дворец, либо брали под свое покровительство. Иногда они могли просто назначить поэту жалованье, сделать дорогой подарок или подарить землю. Кто покровительствовал в те годы Низами, мы не знаем, но результат одного из таких актов покровительства вошел в историю литературы, так как оставил в его жизни глубокий след и сам поэт неоднократно о нем вспоминает. Правитель Дербента — Дара Музаффарр ад-Дин, в знак восхищения талантом Низами, присылает ему в дар знатную кыпчачку — Афак, невольницу с неукротимым нравом. Низами пишет о ней:
Величавая обликом, прекрасная, разумная,
Прислал мне ее владетель Дербента.
Ее шелка — кольчуга и даже железные кольчуги,
У ее кафтана рукава уже, чем у рубашкт.
Вельмож она наказывала,
Мне же в супружестве постелила изголовье.

Приблизительно в 1173/74 году Афак становится женой Низами и не только женой. Она становится для поэта идеалом женщины, которую он будет воспевать в своих произведениях всю жизнь. Многие исследователи творчества Низами считают, что именно любовь к Афак внесла новую струю в творчество Низами. В этом же году у них рождается сын — Мухаммед и Низами счастлив, как никогда. Счастье, однако, длится недолго. В 1180 году Афак умирает. Вскоре после этого, ирако-сельджукский Султан Тогрул II (1177-1194 гг.) заказывает Низами поэму о любви, обещает за это хорошую награду. Поэт, хоть и жил отшельником, принимает заказ, прекрасно чувствуя конъюнктуру книжного рынка, понимая, выражаясь современным языком, что любовь и эротика всегда будут пользоваться успехом у читателей:
«Сокровищницу тайн» создать я был во власти.
К чему ж мне вновь страдать, изображая страсти?
Но нет ведь никого из смертных в наших днях,
Кто б страсти не питал к страницам о страстях.
И страсть я замесил со сладостной приправой
Для всех отравленных любовною отравой.
С какою ясностью я всем являю страсть!
К ней пристрастившимся — к моим стихам припасть!

Кроме того, появляется возможность увековечить память любимой Афак на века и Низами заказ принимает. Поэт останавливается на широко распространенном на Востоке сказании о Хосрове и Ширин. Начинает поэт поэму с посвящения, обращенного к Тогрулу II. Буквально за год Низами заканчивает поэму, но не может доставить ее заказчику, который находится в военном походе. В книге появляются еще два посвящения атабеку Джахан Пахлавану, а после его смерти, занявшему его место, брату Султану Азербайджана Кызыл Арслану. Множество посвящений связано, вернее всего, с желанием Низами пристроить свою рукопись в надежные руки. Только богатым правителям было под силу оплачивать труд переписчиков и дорогую бумагу. Только они могут довести до читателей и сохранить для потомства труд поэта.

«Хосров и Ширин» — это поэма о трагической любви сасанидского царевича, впоследствии ставшего шахом Хосровом II к албанской царевне Ширин. Низами с высоким мастерством описывает мысли и поступки своих героев, старается объяснить их психологически. Для более убедительного раскрытия характеров героев Низами вводит третьего героя — высокообразованного строителя и архитектора, условно названного поэтом — каменотесом — Фархада, благородного, кристально чистого юношу, готового ради своей любви к Ширин на любой подвиг и жертву. Академик Бертельс пишет о поэме «Хосров и Ширин», что это «один из величайших шедевров не только азербайджанской, но и мировой литературы. Первый раз в литературах Ближнего Востока личность человека была показана во всем ее богатстве, со всеми ее противоречиями, взлетами и падениями». Поэма имела потрясающий успех. Поэту обещают золотые горы, но как пишет поэт:
Смотри, как задержалось выполнение обещания,
Как мое вьючное животное пало,
А вьюк застрял на пути,
Как обещавший унес свои пожитки,
Как оставил несжатым засеянное поле.

После Низами десятки талантливейших поэтов Востока брались за эту тему. Среди них особенно выделяются выдающиеся поэты — индус Амир Хосров Дехлеви и узбек Алишер Навои. Вполне возможно, что материал для своей поэмы Низами черпал из азербайджанского фольклора. После появления поэмы Низами эта тема стала в народе еще более популярной и до наших дней сохранилась, как народное сказание.

Вскоре после смерти Афак, Низами женится второй раз, но и здесь злой рок преследует поэта. Вторая жена умирает в 1188 году. В этом же году Низами получает заказ на новую поэму от ширваншаха Ахситана I. Ширваншах просит написать поэму по мотивам арабской легенды о несчастных влюбленных Лейли и Меджнуне. Первоначально Низами хотел отказаться от заказа, считая сюжет избитым и сухим, как пески аравийской пустыни. Принять заказ его уговаривает сын — Мухаммед. После того, как Низами подробно знакомится с письменными и устными преданиями о Лейли и Меджнуне, тема его увлекает и к концу года поэма была готова.

В поэме описывается безумная любовь, вспыхнувшая между учениками частной школы Кейсом и Лейли, которая продолжалась и разгоралась долгие годы, вопреки всем препятствиям, чинимым родителями сначала детям, а затем юноше и девушке. За неодержимую страсть Кейс получает прозвище «Меджнун» — «безумец». Любовь убивает Лейли, Меджнун спешит на могилу и уходит из жизни вслед за Лейли. Друзья Меджнуна — звери стерегут его тело. С легкой руки Сталина, рассказ Низами о письме ширваншаха поэту до сих пор по разному объясняется специалистами. Низами пишет:
Хотим, чтоб в честь Меджнуновой любви
Гранил, как жемчуг, ты слова свои. . .
Арабской ли, персидской ли фатой
Украсишь прелесть новобрачной той. . .
Мы знаем толк в речениях людских,
Мы замечаем каждый новый стих.
Но к тюркским нравам непричастен двор,
Нам тюркский неприличен разговор.
Раз мы знатны и саном высоки,
То и в речах высоких знатоки! Прочел я.
— Кровь мне бросилась в лицо,
— Так, значит, в ухе рабское кольцо!

Микола Бажан на собрании интеллигенции города Киева в 1939 году рассказал о встрече со Сталиным, на которой он, ссылаясь на этот стих, говорил, что Низами вынудили написать поэму не на азербайджанском, а на фарсидском языке: «Вот именно это место и цитировал товарищ Сталин, гениальным размахом своей мысли и эрудиции, охватывая все выдающееся, что создано историей человечества». Один из ведущих специалистов в области Низамиведения Рустам Алиев считает, что здесь речь идет о награде. Ширваншах, якобы, пишет поэту, что, так как он не «тюркского происхождения», он не нарушит своего обещания о награде, как это сделал «низкородный тюрок» султан Махмуд Газневи в отношении великого Фирдоуси. Другой известный азербайджанский ученый А. А. Гаджиев так объясняет смысл письма Ахситана.. Гянджа находится в державе Атабеков и действие поэмы «Хосров и Ширин» происходит на территории этого тюркского государства; героев поэмы, Михинбану, Ширин и Фархада Низами тоже наделил тюркскими чертами. Ахситан требует, чтобы героями поэмы были не «тюрки», а арабы, а поведение героев определяло бы не «тюркские нравы», а «сухой песок, пустыня, темя гор. . . «. Количество подражаний «Лейли и Меджнун» очень много и они пишутся буквально до наших дней. Особенно большую популярность на Востоке завоевали поэмы, написанные на эту тему Амир Хосровом, Алишером Навои и азербайджанцем Мухаммедом Физули.

31 июля 1196 года, как пишет поэт, посреди ночи он заканчивает свою четвертую поэму «Семь красавиц». Заказчиком поэмы был правитель из династии Аксонкуридов Ала ад-Дин Корпа Арслан (1174-1207). Кроме него Низами в своей поэме упоминает и его сыновей Нусрат ад-Дин Мухаммед-шаха и Ахмед-шаха. К этому времени здоровье Низами пошатнулось, материальное обеспечение желает лучшего, отсюда и нотки «безнадежности, усталости и сомнения в своих силах», во вступлении к поэме. В сказочной поэме «Семь красавиц» Низами описывает занимательные приключения сасанидского царя Бахрам Гура. Поэту эта занимательная канва нужна для привлечения внимания читателей к извечной проблеме справедливого правителя.

Помимо описания жизни самого Бахрама, Низами вводит в поэму сказочные, веселые и поучительные рассказы каждой из семи красавиц, ставших женами шаха и одновременно семь рассказов, освобожденных из тюрьмы его подданных — правдивых рассказов о подлинной жизни в стране, которой правит жестокий везир, описание пыток, избиений, убийств. Название поэмы получает второй смысл, тем более, что у поэмы загадочная концовка. Бахрам на охоте, в погоне за бараном, входит в пещеру и там исчезает. Когда сопровождающие его воины подходят к пещере оттуда раздается громогласный голос: «Ступайте домой! Шах занят делом!». Пещера оказывается пустой и найти шаха не удается. Что хотел этим сказать Низами, осталось загадкой.

Сразу после завершения «Семи красавиц», а может быть и раньше, Низами начинает работу над новой поэмой. Называется она «Искендер-намэ» («Книга Александра»). Состоит она из двух томов. Первый называется «Шараф — намэ» («Книга славы»), вторая — «Икбал намэ» («Книга счастья). Умирает третья жена поэта (1200 г. ). Ему уже под семьдесят. Годы берут свое, силы уже не те, что раньше. Уходят из жизни друзья и близкие. Одиночество и чувство близкого конца жизни, навевают грустные мысли:
Я забыт. Время катится дальней рекой.
И в тиши я нашел долгожданный покой
Свод жилья моего — словно свод небосвода,
И для мира в мой дом нет открытого хода.
Я не знаю, житейскую бросив игру,
Что дурного, что доброго ныне в миру.
Я — мертвец, но идти я вперед не устану
С караваном, хоть чужд я тому каравану.
Стоят сотен усилий мой вздох и мой стон.
Длю, чтоб глаз не сомкнуть, колокольчика звон.

Поэма — самая большая по объему. Первая книга описывает фантастические жизнь, войны и героические подвиги Александра Македонского. Во второй книге Александр Македонский из царя-завоевателя превращается в царя-философа, пророка. Александр должен обойти мир и научить людей истине. Долго путешествует Александр и, наконец, достигает где-то на северо-востоке прекрасной страны, в которой нет властей, нет бедных и богатых. Здесь нет угнетателей и угнетенных, нет воровства и лжи, люди не болеют, а умирают от старости.

В завершении поэмы, Низами обращаясь к потомству, просит не забывать его и обещает, что читатель, следующий его заветам достигнет в жизни всего желаемого:
Путник, милый мне! Вспомни об этих словах.
Если ты посетить пожелаешь мой прах,
Всю непрочность гробниц ты увидишь, прохожий,
Рассыпается насыпь их тленных подножий.
Ветер прах мой развеет, по свету гоня,
И никто уж на свете не вспомнит меня.
Но, ладонь положив на могильный мой камень,
Ты души моей вспомни сияющий пламень.
Если слезы прольешь ты на прах мой, — в ответ
На тебя я пролью свой немеркнущий свет.
Ты пошлешь мне привет — я приветом отвечу,
Ты придешь, — и с высот опущусь я навстречу,
И о чем ни была бы молитва твоя,
Будет принята, верь. Это ведаю я.

Кроме знаменитого «Хамсэ» Низами оставил нам богатое лирическое наследство. Средневековые летописцы сообщают, что у Низами был «Диван» — сборник лирических стихов, состоящий из 20000 бейтов (двустиший). К большому сожалению, большинство из них было утеряно и до нас дошло около сотни его великолепных, философски-насыщенных стихов. Какой из женщин конкретно они посвящены сказать трудно. При вскрытии могилы поэта, оказалось, что рядом с ним захоронена неизвестная женщина. Академик Араслы пишет, что народ связывает это с его романтической любовью к поэтессе Мехсети Гянджеви. Поэтесса, как передают предания, якобы страстно любила поэта и завещала похоронить себя рядом с ним. Академик Араслы пишет, что некоторые газели подтверждают правдоподобность любовной истории Низами и Мехсети.

Умер Низами 12 марта 1209 года в возрасте 68 лет в Гяндже. Точную дату удалось установить по надгробной плите найденной в 30-х годах. Надпись на гробнице гласит: «Это — гробница светлейшего шейха Низамаддин маула Абу-Мухаммеда ибн-Ильяса ибн-Юсуфа ибн-Зеки, (скончавшегося) четвертого (числа) месяца поста шестьсот пятого года». После смерти поэта на его могиле, как и на могилах других выдающихся шейхов, был воздвигнут мавзолей (мазар), к которому народ приходил, как к святому месту. За мавзолеем, очевидно, как это было принято, кто-то ухаживал и по надобности реставрировал. Однако, во второй половине XIX века, мы его видим уже полуразвалившимся, хотя у Бакиханова есть сообщение о том, что историк Карабахского ханства Мирза Адигезал-бек предпринимал попытку его реставрации. В 1875 году мавзолей посетил персидский принц Фархад-мирза Каджар, о чем он пишет в своей книге «Руководство в пути»: «Когда мы проехали еще семь верст пути, был небольшой гумбез (купол), который наполовину разрушился. Это — могила шейха Низами, от нее до Гянджи семь верст. Я спешился и пошел к могиле. Но караульные с поста поблизости наложили на этот купол столько сена для своих лошадей, что войти возможности не было». В начале нашего века остатки мавзолея, видно, еще существовали, так как его изображение приводит известный художник Шмерлинг в журнале «Молла Насреддин» за N 51 1908 года.

К 800-летнему юбилею поэта на его могиле был сооружен мавзолей пятнадцатиметровой высоты. Через пятьдесят лет его сносят, на его месте уже к 850-ти летнему юбилею строят, близкий к нему по форме, новый мавзолей, но уже не из песчанника, а из мрамора и гранита. К этому времени слава Низами шагнула далеко за пределы Востока. Он переведен почти на все языки мира, его творчество изучают отдельные ученые и целые научные коллективы. Его творчество вдохновляло и продолжает вдохновлять писателей, драматургов, композиторов и художников. Особенно это относится к художникам Востока. Если в Средние Века в Европе источником, откуда художники черпали свои сюжеты, были библейские сказания, то для художников мусульманского Востока такой «Библией» была «Хамсэ» Низами. Книги, ковры, стены дворцов и жилых домов, оружие и бытовая посуда украшались рисунками на темы сюжетов из произведений Низами. В лучших музеях мира хранятся миниатюры и предметы прикладного искусства выполненные на темы «Хамсэ», самыми знаменитыми художниками Багдада, Тебриза, Герата, Казвина, Шемахи, Бухары, Нахчивани, Дели, Каира и др.

В библиотеках и музеях мира хранится свыше 900 красочно оформленных рукописей «Хамсэ» Низами. Среди них выделяется рукопись, выполненная специально для Сефевидского шаха Тахмасиба I в 1543 году, в мастерских дворцовой библиотеки, основанной шахом Исмаилом в Тебризе на базе библиотеки Узун Гасана Аггоюнлу. В оформлении этой рукописи участвуют самые выдающиеся представители азербайджанской школы каллиграфии и миниатюры: Шах Махмуд Нишапури, Устад Султан Мухаммед, Ага Мирек, Мир Мусеввир, Мир Сейид Али и Музаффар Али. Хранится эта рукопись в Британском Музее и считается шедевром мирового книжного искусства. Другой очень ценной для потомков рукописью является переписанная в 1239 году в Гяндже каллиграфом Фазлуллахом ибн Мухаммедом ибн Омаром рукопись поэмы «Сокровищница тайн», обнаруженная профессором Рустамом Алиевым в лондонской библиотеке «Индиа оффис». Он считает, что ее могли переписать с рукописи самого Низами.

Микаэль Рафили. Низами. Москва-1941;
Е. Э. Бертельс. Низами. Москва-1956;
Рустам Алиев. Низами Гянджеви. «Элм». Баку-1979;
Рустам Алиев. Низами Гянджеви. «Язычы». Баку-1991;
Н. А. Абдулкасумова. Низами о вселенной. Баку-1991;
М. Д. Кязимов. Последователи Низами. Баку-1991;
А. А. Гаджиев. Ренессанс и поэзия Низами Гянджеви. «Элм». Баку-1980;

А. Е. Крымский. Низами и его современники. «Элм». Баку-1981.

http://www.azeri-info.com/nizami.htm

Posted in Персоналии | Отмечено: , , , , , , , , , | Leave a Comment »